Атака

 

Обретя черты уездного города, Омск своего фортификационного смысла не утратил. Население потихоньку прибывало, форштадты растекались в стороны, образуя новые кварталы и улицы. На левом берегу Омки за Ильинским форштадтом набирала силы Казачья слобода. Город рос, укреплялось значение Омской крепости. Кто-то должен был как защищать, так и осваивать новые края.

Степанида Захаровна

К середине XIX века, даже раньше, Омск свое значение как крепость утратил. Хотя она и оставалась самой крупной в Сибири. К тому же Омск с 1822 года уже считался губернским городом.

В ту пору мне, Илье Лапшину, автору сиих строк, еще не исполнилось сорока, меня в городе не было, но скажу откровенно, данное событие - обретение губернского статуса - отмечалось не так пышно, как когда он стал просто уездным. Наверно, полстолетия назад и населения было поменьше, и чиновничьей рати тоже. Простецкий солдатский городок со своими уставными, воинскими традициями. Может, потому мне так приятно возвращаться в те времена - в жизнь постоянных опасностей.

Нам, мне и моим братьям, выросшим в военной семье, на роду предписано, какую делать карьеру. Так и случилось: старший, Парамон, пошел по инженерной части, окончил инженерный институт в Петербурге, я больше по дипломатической линии, а младший, Захар, стал артиллеристом. Он со временем участвовал в Бородинской баталии и на своих гаубицах въехал в Париж.

И за все спасибо не только батюшке, ушедшему в отставку подполковником, Макару Парамоновичу, но прежде всего маменьке Степаниде Захаровне, воспитавшей таких трех богатырей. Вот о ней и хочется поговорить, а это будет повод вернуться туда, в сладкие последние годы XVII века. А сладкие, что греха таить, - отрочество и юность.

Я уже как-то говорил, дом наш не самый маленький в Омске, даже давали балы, а сколько в нем комнат - и не упомню. Кроме того, кухня, кладовые, чуланы, ну и, естественно, хлев, конюшня, каретная и так далее. При том что населения в уездном городе четыре тысячи и более трех - военные, челяди хватало. За лошадьми, правда, присматривали солдаты. Еще ссыльные, но они в памяти не задержались, их в комнаты не допускали, и нам запрещалось с ними общаться. И вот за этим всем громадным хозяйством присматривала одна маменька. Как ее звали, Стеша, Стеша Лапшина. «А Стеша нынче у коменданта в новом фасоне выступила!»

Да, при всех домашних хлопотах, она слыла самой первой уездной модницей, и тон в омском свете задавала именно Степанида Захаровна. Это с ее подачи появились первые балы, и дамы, обмахиваясь веерами, сидя вдоль стен на лавках, как на канапе, могли сплетничать вволю - ну чисто Версаль...

Скажу не хвастаясь (впрочем, почему это не хвастаясь), но впервые кофей, а затем шоколад стали вкушать в нашем доме. Где уж, за какие деньги и по какому знакомству Стеше удавалось раздобыть волшебные заморские зерна - тайна великая есть, но то был взрыв! Вся крепость вкупе со всеми форштадтами гудела о кофейном приеме у Лапшиных.

Сразу вспомнили про то, что это любимый напиток матушки Екатерины Второй и про историю с ее секретарем. Однажды с докладом к ней пришел секретарь Яков Козьмин. На улице был сильный мороз, и у него от холода зуб на зуб не попадал. Императрица пожалела секретаря и велела подать ему чашечку кофе со своего стола. Напиток оказался слишком крепким, у Козьмина началось сильное сердцебиение. Несчастного едва привели в чувство. Отдать должное, в тот вечер у Степаниды Захаровны никто обмороку не подвергся.

В народе кофей почему-то не любили. Говорили: «Чай проклят на трех соборах, а кофе на семи». Однако благодаря маменьке в Омске особой предосудительности к напитку не возникло. Да много его и не выпьешь: не столько крепок, сколько шибко дорог.

Макар Парамонович познакомился со Стешей в Тобольске, куда был отправлен своим отцом и моим дедушкой Парамоном Макаровичем за образованием. Будущий офицер сразу влюбился в видную тобольскую красавицу, а поскольку сам из себя ладный да статный - быстро получил благословение. Степанида Захаровна тоже происходила из семьи военного, недавно удостоенного звания потомственного дворянина, и получила воистину королевское воспитание. То есть, кроме вязания и прочего рукоделия, могла все: фехтовать, стрелять, скакать на лошади, употреблять по делу изящный кулачок, варить, жарить, печь, солить и квасить, управлять челядью, составлять смету расходов и читать на французском языке. Именно так понимал королевское воспитание ее отец, полковник Захар Ермошкин, ветеран Северной войны, в том числе и Нарвской виктории. А кроме Стеши, родил еще шесть дочерей, причем ни одна в девках не засиделась.

Одна из последних

Давно уж вокруг Омска не происходило ни баталий, ни схваток, ни драк. Может, какие-нибудь братья-разбойники аль другой мелкий люд пошалят с разок, так им быстро находят укорот, что казаки, что полиция. А тогда, в младые годы, никто без оружия дом не покидал. У меня, мальца, и то имелась сабелька. Дамы света всегда выходили с сопровождением: хоть на рынок, хоть с визитом, хоть на прогулку - а все равно, то ли кинжальчик в ридикюле, то ли клинок в кашемировых складках держали.

У маменьки моей пузырек с царской водкой в муфте прятался, а еще пистолетик кремниевый с перламутровой ручкой. Считался он якобы «дамским», но не из-за изящных пальчиков, а потому что вместилище небольшое. Согласитесь, мушкет для женской сумочки никак не приспособлен. Подарил его госпоже Лапшиной сам губернатор. Вещица уж больно дорогая, даже майору не по карману. Кстати, эта пистолька как раз и сыграла свою счастливую роль.

Путь от Омской крепости, а теперь от Омска до Тобольска был всегда неблизким, почитай боле семисот верст, на дорогу пару недель уходило. Ни в одиночку, ни попарно в столь дальний путь никто не собирался, даже на ямщиках. В путешествие готовились заранее, пока не набирался обоз. Телеги (если летом), сани, кареты, всадники с поклажей - не менее дюжины единиц, ну и, конечно, караул. С полсотни человек всяко, как ни крути. Проезжали в день верст шестьдесят. Ночевали в деревнях или острогах, специально заложенных для путников, например Красный Яр, Тюкала, Коркина слобода - впоследствии Ишим.

Ехать в обозе - дело хлопотное. В лето еще туда-сюда, но зимой... Вот уж где точно проявляются сибирский характер и русская смекалка. У мороза милости не выклянчишь.

Наша лапшинская карета, бесспорно, выделялась среди омских повозок. Потому как у всех были просто колымаги - у нас действительно карета, поскольку на кожаных рессорах, а значит, покачивалась при езде и пассажиры покидали ее с целыми боками. А так народ, особенно женский, сверкал синяками. Я предпочитал верхом, маменька тоже. Скачет порою в специальном платье для верховой езды, обе ноги свешиваются по левую сторону от головы лошади, и при этом называет себя странным словом «амазонка». Я, говорит со смехом, амазонша, королева амазонок, дайте лук и стрелы, всех джунгар перенанизаю!

Но луки со стрелами были уже в ту пору сняты с вооружения. Хотя кыргызы пользовались ими вовсю. Вот и тогда употребили...

Однако, о карете... Зимой, естественно, никуда старались не ездить, но на всякий случай имелась специальная печурка. Небольшая, в два полешка, но и от них шел жар, как в Африке, и можно было шубы скинуть. В ту зиму печальные события погнали нас в путь. Дедушка, мамин отец, отправился еще дальше, на небеса. Отправились его хоронить. Народу тогда в Тобольске собралось немыслимо: семь дочерей с мужьями да чадами, не говоря уж о прочих родственниках. Свадьбы да похороны в Сибири всегда многолюдны, как парады на Марсовом поле. Тем и держимся - единою кровинушкой...

Приехали к Рождеству, уехали после Крещенья - ждали, когда спадут самые лютые морозы. А за Тюкалой, где леса начинали переходить в степь, караван подвергся атаке, наверно, последней атаке восемнадцатого века. Да и нападавшие не представляли мощный отряд. Видимо, оголодали в своих юртах, вот и сподвиглись на рискованные игрища. Когда потом мы добрались до Омска, туда, к Тюкале, отправили летучий отряд. Чем дело закончилось, осталось военной тайной. Все вернулись живыми, но имелись и раненые. С тех пор на обозы атаки прекратились. Малочисленные драки не в счет.

Хочу добавить несколько слов о Степаниде Захаровне. Не дожидаясь гостей в натопленную карету, она сама выскочила на снег, тут же уложила из пистоля одного из кыргызов, выхватила у мертвого лук и колчан и ну пулять во врагов, почти не промахиваясь. Вот так сибирячка подтвердила, что не зря называла себя странным словом «амазонка».

Юрий Моренис