Атака-2. Очередной отрывок из романа

Возвращение

Я давно заметил: Омск город ревнивый и со своими чадами расстается неохотно. Более того, он и приезжих попридерживает, как хищная росянка всякую живность на лугу. И что в нем такого особенного, притягательного - загадочно! Без мистики и мифологии здесь не разобраться.

Уж на что я мир повидал - от египетских гигантских гробниц до туманного Альбиона, ан век свой доживать вернулся в Омск. Да и не только я. Вон Захар, младший братец, хоть и побывал со своей батареей в Париже, где мы с ним, кстати, встретились, а тоже прикатил всю артиллерию в Омск на укрепление родной крепости.

Последние десять после войны с французами лет Россия пребывала в благостном состоянии мирового победителя. Та же эйфория касалась и Омска. Когда я прибыл в родной город, то просто окунулся в праздничную атмосферу триумфаторов. Тем паче, вот-вот Омску должны были присвоить статус губернского города. Одна беда портила всякое настроение - пожары. Особо мощная стихия постигла омичей в девятнадцатом году, когда почти половина выгорела. Восемьдесят домов, гостиный двор, мясные ряды, питейный дом, городская дума и, соответственно, архив и городская управа. Убытку почти на триста тысяч.

Наша усадьба в Кадышевском форштадте, слава Богу, уцелела благодаря близости реки и бочкам, наполненным водой. Они у нас стоят по всему периметру...

К тому времени я был вдов. Женушка моя Агафья свет Савельевна скончалась в Лондоне во время эпидемии холеры и погребена в чужой аглицкой земле, на кладбище Святой Анны в Сохо. Мне уже, видать, на ее могилку не судьба. Зато сыновей, Матвея и Макара, спасти удалось, и это отдельная история, как мы убегали от холеры на боевом корвете через бурный Ла-Манш. Думаю, мои богатыри со временем сами поведают собственные истории. Воспитывала их, недорослей, бабушка, моя мама Степанида Захаровна. Так что с образованием и политесом у них все ладом.

Случилось, когда семья Лапшиных почти в полном составе собралась за одним столом. Счастливый Степаниды Захаровны день ангела. Наш дом и так в Омске слыл не из последних, а после наполеоновской кампании вообще преуспевал, и это можно было наблюдать хотя бы по застолью.

Не в каждом доме во время обеда-ужина лежали на скатерти столовые приборы: ложка, вилка, нож, пика для нанизывания дичи, небольшие десертные ложки и совсем крохотные специально для кофею. Тарелки саксонского фарфора с невообразимыми вензелями, хрустальные бокалы для домашнего вина (доставленные в свое время из Франции уже выпили) и такие же рюмки для водки, тоже, кстати, собственного изготовления. Нет, вспомнил, пара бутылок игристого все же имелась и высовывалась из серебряных ведерок. Это уже Захар расстарался.

Также на столе стояли салфетки в витых мельхиоровых держалках и искрящиеся прохладной водой чаши. Все для рук! Омыть, вытереть салфетками или скатертью - верх приличия. Об одежду - фи, считалось моветоном.

За столом расположились в строгом порядке, как того требовали правила этикета. Во главе стола маменька как виновница торжества и домоправительница. Папенька наш, подполковник Макар Парамонович, почил в бозе, потому возле Степаниды Захаровны одесную восседал старший сын, полковник Парамон Макарович Лапшин, с супругой Верой. Ошуюю я, а рядом со мной, вдовцом, благоверная младшего моего брата Захара Парамоновича Евдокия. Сам его превосходительство генерал от инфантерии, герой Бородина, сидел в скромном фраке, особо не выделяясь среди домочадцев и гостей. Далее наши дети, кто с женами, кто холост, но в строгости: мужчина - женщина или юноша - барышня.

Еще хотел бы выделить солидного подтянутого господина с окладистой бородой, с золотой массивной часовой цепью поверх жилета, Евсея Кондратьевича Афанасьева. Мальчишкой я грелся на втором этаже Тобольских ворот, где Евсей Кондратьевич служил начальником караула. В армию он попал неграмотным рекрутом, но, уйдя в отставку, остался в городе и пошел в купцы. Сейчас он владелец салотопенного и маслозавода, весьма уважаемый в Омске господин.

Застолье, как поблизости Иртыш, текло с сибирским размахом: блюда и разносолы щедро менялись, как времена года. Маменька сидела во главе стола и курила небольшую трубку, распространяя ароматы голландского табака. Несмотря на седые волосы, собранные в замысловатую копну, набеленная, с ярким румянцем, она сверкала озорными глазами и выглядела, как настоящая амазонка на покое.

Кто-то из молодых, кажется, мой Матвей, вежливо спросил:

- Скажите, сударыня...

- Я тебе, Матвеюшка, бабушка, а не сударыня, - фыркнула Степанида Захаровна.

Юноша не смутился:

- Яволь, бабуля. Скажи, почему тебя называют амазонкой?

Она выпустила кольцо дыма и посмотрела не меня.

- Вообще-то за столом не принято отвлекать на себя внимание. Пусть Илюша, он у нас летописец, расскажет. Я разрешаю.

Воспоминание

Для меня воспоминания - профессия. Столько лет прошло, а помню. Мы тогда ехали из Тобольска, где схоронили дедушку со стороны маменьки. Переждав крещенские морозы, отправились в обратный путь, в Омск. Путешествие проходило нормально, без приключений, и только под Тюкалой на нас напали. Не разбойники, нет, - кыргызы. Наверно, это было последняя столь крупная атака на русский обоз. Хотя наш отряд состоял из полусотни человек, но и их оказалось немало. Бой завязался не на шутку.

Они с луками и стрелами, которыми владели виртуозно, против огнестрельного оружия. Если наши карабины били наповал, то от стрел еще как-то уворачивались. К сожалению не все.

Матушка ехала в карете. В нашей семейной, на мягких укачивающих рессорных ремнях и с печкой. Полный комфорт. Видимо, карета, и стала причиной дерзкого нападения. Величественная, возвышающаяся над обозом, она привлекала внимание и будила фантазию. Вот и у степных воинов что-то там разбудила. По крайней мере, во время драки чувствовалось, они рвались именно к ней.

Надо отдать должное, новопреставившийся полковник Захар Ермошкин воспитал Стешу и еще шестерых дочерей вполне достойно. Как он сам говорил, по-королевски. Девушки умели все - от вышивания до стрельбы из всех видов оружия.

Короче, мама пересиживать схватку в теплой карете не стала, а запросто подобрала юбку и сиганула в снег. Как раз на нее несся кыргыз на коне с луком. Я в то время схватился на саблях с другим воином, но краем глаза заметил, как маменька подняла руку со своим крохотным кремниевым пистолем, выстрелила, и противник, изумленно вскрикнув, пал с лошади. Пока я рубился, матушка подхватила трофейный лук со стрелами и пошла сеять смерть. При этом она выражалась такими неприличными словами, какие нисколько неприемлемы в сфере домашнего воспитания. Мы опомниться не успели, как противник ретировался, оставив на снегу с дюжину трупов.

Обычно после боя тяжело дышишь, вытираешь пот, скорбишь о потерях, но в тот раз мы хохотали до слез, возвеличивая нашу амазонку. Хотя амазонкой ее звали и раньше - за умение держаться на лошади.