Омская книга Роберта Рождественского. Сегодня Поэту восемьдесят лет

Старьевщик

Я помню,
        как по Омску,
годами убелен,
толкал старик повозку:
«Э-эй,
         старье берем!»
И становилось шумно
и тесно от узлов.
В пыли
           валялись
                         шубы
и куклы без голов.
Линялые рубахи,
гнилые сапоги,
заржавленные банки,
без ручек утюги...
Старик шутил умеючи,
он был
         навеселе.
Позванивая мелочью,
копался в барахле.
Хватал
           руками цепкими,
всесильный,
как закон,
осматривал,
                      оценивал
и цокал языком.
И над людьми
                       галдящими,
над латаным бельем
неслось его
протяжное:
«Э-эй,
          старье берем!»
А мне казалось:
это
взывают времена.
И существует где-то
особая страна.
Страна,
               где очень ценится
ненужное старье.
Там церкви
                  в небо целятся,
задумавши
свое.
Там люди спят подолгу.
Там каждый дом как склеп.
Там продается только
заплесневелый
хлеб.
Там плачут
                  и печалятся.
Там учат,
но пока -
учебники
                кончаются,
где средние века.
Там сполохи дрожащие.
Там пыли -
не трудись.
Заместо красок -
                          ржавчина.
И моль -
               заместо птиц.
Там самолет
                      не видели.
Там торжествует
                                тьма.
Там старые правители,
сошедшие с ума.
И, от приказа ежась,
за месяц до войны
во двор
           пришел старьевщик
                                                шпионом
                                                           той страны.
* * *

Мне уже в который раз
снится тот же самый сон:
затемненные дома
спины горбят.
До второго этажа
                          город снегом занесен -
неживой,
                   не простой,
старый город.
Долгой полночью накрыт.
Звездным инеем согрет.
На плечах моей земли -
                                       снег налипший.
Будто он -
                 за тыщу зим.
Будто он -
                 за тыщу лет.
Только я и сквозь него -
                                    слышу!
                                             Слышу!
Продирается трава.
Продирается,
                       крича!
Так
продрогшее зверье
                               рвется к снеди.
У меня в ушах звенит
                                    боль зеленого луча.
Я ползу,
я плыву
             в темном снеге.
Я хочу спасти в траве
                                    молчаливых светляков.
Но грохочет надо мной
мир уставший.
До травы,
как до весны,
                      невозможно далеко.
Далеко-далеко.
Даже дальше.
Нет еще других времен.
Нет еще других погод.
Лишь зыбучая метель
                                     впала в ярость.
Это -
           очень старый сон.
Это -
         сорок первый год.
Это -
         карточки на хлеб
потерялись

Тогда

Тогда
         мы жили в Омске.
Там
в сорок втором году
в весну
мы радовались не цветам,
а рассыпному толокну.
Я помню все:
                     и лебеду,
и очереди без числа...
На клумбах
                  в городском саду
картошка запросто росла.
Не смейте, люди, забывать
об этих днях,
о той весне.

Тогда б
             я не сумел понять,
что это значит:
свет в окне.
Как это можно:
спать
          взасос,
и говорить не о еде,
и слышать на сковороде
урчание
             яичных солнц.
Ходить спокойно по земле
и в булочной очередной,
румяным пальцем тыча в хлеб,
брезгливо спрашивать:
«Дневной?»
И возмущаться,
а потом
почти что половину дня
крикливо выбирать батон,
плохую выпечку
кляня.
Устроить за день сто шумих,
ругая нервных продавцов.

Тогда
          мы жили в Омске.
Жмых
для нас был слаще
                             леденцов.

* * *

- Почем фунт лиха?
- Не торгую
лихом.
Дверь в детство открывается со скрипом.
В который раз
мне память подсказала
пустынную дорогу до базара.
А на базаре
               шла торговля
лихом!
              Оно в те годы
называлось жмыхом.
Сырыми отрубями называлось
и очередью длинной
                                   извивалось.
Оно просило сумрачно и сонно:
- Куплю буханку
                          за четыре сотни...
- Меняю сапоги
                        на поллитровку...
Оно
        шагами меряло дорогу.
В дома входило,
улиц не покинув,
то строчкою:
«Оставлен город Киев...»
То слишком ясной,
слишком неподробной
казенною
               бумагой похоронной.
И песни вдовьи
начинались тихо:
«Ой, горюшко!..
Ой, лишенько!..
Ой, лихо!..»
Глазами мудрецов
смотрели дети.

Продать все это?
За какие деньги?
Кто их чеканит?
Из чего чеканит?
Кто радости от горя
отсекает?..

Да, люди забывают о потерях.
Обманы терпят.
                                 И обиды терпят.
                                     Да, пламя гаснет.
Стоны затихают.
И даже вдовьи слезы
высыхают.
И снова людям
                       новый век отпущен.

Но память
                  возвращается к живущим.
Приходит память,
чтобы многократно
перехлестнуть календари
                                          обратно.
Она в ночи плывет над головами
и говорит неслышными словами
о времени
суровом и великом.
Я помню всё.
Я не торгую
лихом.

Концерт

Сорок трудный год.
Омский госпиталь...
Коридоры сухие и маркие.
Шепчет старая нянечка:
- Господи!..
До чего же артисты
                                 маленькие.

Мы шагаем палатами длинными.
Мы почти растворяемся в них
с балалайками,
                          с мандолинами
и большими пачками книг...
Что в программе?
В программе - чтение,
пара песен
военных, правильных.

Мы в палату тяжелораненых
входим с трепетом и почтением...
Двое здесь.
Майор артиллерии
с ампутированной ногой,
в сумасшедшем бою
                                 под Ельней
на себя принявший огонь.
На пришельцев глядит он весело...
И другой -
                до бровей забинтован, -
капитан,
таранивший «мессера»
три недели назад
                            над Ростовом...
Мы вошли.
Мы стоим в молчании...
Вдруг
срывающимся фальцетом
Абрикосов Гришка отчаянно
объявляет начало концерта.
А за ним,
не вполне совершенно,
но вовсю запевале внимая,
о народной поем,
                           о священной
так,
как мы ее понимаем...
В ней Чапаев сражается заново,
краснозвездные мчатся танки.
В ней шагают наши
                                     в атаки,
а фашисты падают замертво.
В ней чужое железо плавится,
в ней и смерть отступать должна.
Если честно признаться,
нравится
нам
такая война...
Мы поем...
Только голос летчика
раздается.
А в нем - укор:
«Погодите!..
Постойте, хлопчики...
Погодите...
Умер
        майор...»
Балалайка всплеснула горестно.
Торопливо,
будто в бреду.
...Вот и всё
                    о концерте в госпитале
в том году.

* * *

Та зима была,
                     будто война, -
                                       лютой.
Пробуравлена,
прокалена ветром.
Снег лежал,
                     навалясь на январь
                                                  грудой.
И кряхтели дома
                            под его весом.
По щербатому полу
                                мороз крался.
Кашлял новый учитель
                                     Сергей Саныч.
Застывали чернила
                                   у нас в классе,
и контрольный диктант
отменял завуч.
Я считал,
                  что не зря
                                 голосит ветер,
не случайно
болит по утрам
                           горло,
потому что остались
                                     на всем свете
лишь зима и война
                              из времен года...
И хлестала пурга
                             по земле крупно,
и дрожала река
                          в ледяном гуле.
И продышины в окнах
                                      цвели кругло,
будто в каждое
кто-то всадил
пулю!..
И надела соседка
                             платок вдовий.
И стонала она допоздна-поздно...
Та зима была,
                       будто война, -
                                              долгой.
Вспоминаю
и даже сейчас
                        мерзну.

Билет в детство

Где-то есть город,
                              тихий, как сон.
Пылью тягучей
                            по грудь занесен.
В медленной речке
                               вода, как стекло.
Где-то есть город,
                                в котором тепло.
Наше далекое детство
там прошло...
Ночью из дома я поспешу,
в кассе вокзала билет попрошу:
«Может, впервые за тысячу лет
дайте до детства плацкартный билет!..»
Тихо ответит кассирша:
«Билетов нет...»
Так что ж, дружище!
                                    Как ей возразить?
Дорогу в детство
                               где еще спросить?
А может, просто
                              только иногда
лишь в памяти своей
                                   приходим мы сюда?..
В городе этом сказки живут.
Шалые ветры в дорогу зовут.
Там нас порою сводили с ума
сосны - до неба, до солнца - дома.
Там по сугробам
неслышно шла зима.
Дальняя песня
                        в нашей судьбе.
Ласковый город,
                            спасибо тебе!
Мы не вернемся,
                            напрасно не жди.
Есть на планете
                             другие пути.
Мы повзрослели.
Поверь нам.
И прости.