Приходится снова повторять: Иннокентий Анненский родился в Омске. Что поделаешь, если об этом часто забывают. Нашлось и подходящее объяснение: его, мол, увезли из города в четыре года, к тому же он никогда не писал о нем. Если вспоминал изредка, то разве по причине ссылки в Тару брата Николая. Обронил только по случаю: «Первые годы жизни оставили в памяти моей чрезвычайно слабое впечатление...»
Всё так - и не совсем так. Итальянцы, скажем, в былые времена нередко присоединяли место рождения к имени. Тот же Леонардо да Винчи никто иной как «Леонардо из Винчи», а среди персонажей пьесы Карло Гольдони «Слуга двух господ» можно встретить «Флориндо Аретузи из Турина». В большинстве стран (в том числе в России, в том числе сейчас) недалеко ушли от такого соседства. Раскройте справочные издания, загляните на биографические сайты Интернета: за фамилией обязательно следует указание, откуда имярек родом. Иннокентий Анненский не исключение из правила.
А вот стихотворений об Омске у него действительно нет. Да и о других городах, где ему довелось жить, писал крайне редко. Подобная конкретика мало соответствовала характеру полной недоговоренностей и ускользающих намеков поэзии Анненского. ...Что никак не умаляет ее очарования и значительности, особенно для нас, земляков поэта. Тем не менее лишь десять лет назад в Омске издали книжечку его стихов. Прекрасно издали, ни словом не обмолвившись почему-то, что написал их омич.
Досадное безразличие, тем более что жили Анненские в Омске довольно долго - десять лет. Здесь у Федора Николаевича и Натальи Петровны, кроме Иннокентия, родились две дочери, Мария и Любовь.
Анненские заслуживают нашего внимания и по той причине, что, согласно семейному преданию, бабушка поэта по материнской линии была замужем за одним из сыновей Абрама Петровича Ганнибала, арапа Петра Великого. Подтвердись версия, это окажется едва ли не единственная ниточка, связывающая Омск с родом Пушкина.
Сам же Федор Николаевич служил сначала советником, затем начальником Омского отделения «попечительного о тюрьмах общества» в Главном управлении Западной Сибири. Его здание возвышается на перекрестке Красного пути и Интернациональной, лишь стало на пару этажей выше. Анненские обитали на том же Кадышевском форштадте, рядом с Крестовоздвиженской церковью на Тарской. Сотрудница Исторического архива Омской области Людмила Ивановна Огородникова показала мне документы о готовившейся на исходе пятидесятых годов, перед отъездом Анненских в Томск, продаже за «семь с половиной тысяч рублей серебром» их одноэтажного деревянного дома - со всеми необходимыми «жилыми и холодными» службами, садом и землею. Наталья Петровна Анненская считала, что в этом «совершенно удобном помещении» вполне может разместиться городская больница.
Удивляться не приходится: Федор Николаевич был действительным статским советником, что приравнивалось к генеральскому званию. И семья немаленькая, шестеро детей. Четыре девочки и два мальчика.
Особо скажу об окончившем наш кадетский корпус старшем сыне Николае. Народник и публицист, он стал видным специалистом в области экономической статистики. С ним дружил Короленко. О нем писал Горький. «Омский историко-краеведческий словарь» посвятил Николаю Анненскому отдельный материал.
...Ни словом не обмолвившись о его брате, у которого не меньше оснований рассчитывать на благодарную память земляков. Поэт и драматург, педагог и ученый-филолог, литературовед и переводчик, он владел четырнадцатью языками, в том числе санскритом, древнегреческим, латынью, древнееврейским. Один из образованнейших людей России.
Иннокентий Федорович Анненский родился в 1855 году. Долгое время фигурировавший в этом качестве 1856 год подсказал его сын Валентин. Устранить неточность помогла Тамара Кузьминична Ратная, обнаружившая в «Метрической книге Омско-Крепостно-Соборо-Воскресенской церкви» запись о крещении Иннокентия Анненского протоиереем Стефаном Знаменским. В 1856-м Знаменский крестил там Михаила Врубеля. И ушли они из жизни с разницей в один год: Анненский - в 1909-м, Врубель - в 1910-м.
После окончания Санкт-Петербургского университета «по словесному разряду» Анненский преподавал и руководил учебными заведениями в Петербурге, Киеве, Царском Селе. Успешно руководил - стал к сорока годам, как отец, действительным статским советником. Когда в самом начале XX века Академия наук создала под председательством ее президента, поэта и переводчика великого князя Константина Константиновича, комиссию для подготовки орфографической реформы русского языка, в нее, наряду с языковедами Фортунатовым и Шахматовым, композитором Римским-Корсаковым, писателем Григоровичем и другими известными деятелями российской науки и культуры, был включен директор царскосельской Николаевской гимназии Анненский.
Это - на чиновничьем уровне, а на учительском, как писал составитель сборника «Царское Село в поэзии» Эрих Голлербах, «сумел <...> внести в суть гимназической учебы нечто от Парнаса, и лучи его эллинизма убивали бациллы скуки. Из греческой грамматики <...> делал поэму, и, притаив дыхание, слушали гимназисты повесть о каких-то «придыхательных».
Другой портрет с натуры оставил Николай Гумилев.
К таким нежданным и певучим бредням
Зовя с собой умы людей,
Был Иннокентий Анненский последним
Из царскосельских лебедей.
Я помню дни: я, робкий, торопливый,
Входил в высокий кабинет,
Где ждал меня спокойный и учтивый
Слегка седеющий поэт.
Десяток фраз, пленительных и странных,
Как бы случайно уроня,
Он вбрасывал в пространства безымянных
Мечтаний - слабого меня.
О, в сумрак отступающие вещи
И еле слышные духи,
И этот голос, нежный и зловещий,
Уже читающий стихи!
В них плакала какая-то обида,
Звенела медь и шла гроза,
А там, над шкафом, профиль Еврипида
Слепил горящие глаза.
...Скамью я знаю в парке, мне сказали,
Что он любил сидеть на ней,
Задумчиво смотря, как сини дали
В червонном золоте аллей.
Там вечером и страшно и красиво,
В тумане светит мрамор плит,
И женщина, как серна боязлива,
Во тьме к прохожему спешит.
Она глядит, она поет и плачет,
И снова плачет и поет,
Не понимая, что все это значит,
Но только чувствуя - не тот.
Журчит вода, протачивая шлюзы,
Сырой травою пахнет мгла,
И жалок голос одинокой музы,
Последней - Царского Села.
«...Был Иннокентий Анненский последним / Из царскосельских лебедей...» А первый - Пушкин! Но родство уже не по крови - по стиху. Как с Николаем Гумилевым, Дмитрием Кленовским, Дмитрием Коковцевым, Николаем Оцупом, Всеволодом Рождественским... Поэтическая академия! Выходит все же, не «последний из царскосельских лебедей».
...Николая Гумилева расстреляют в 1921-м.
...Дмитрия Кленовского и Николая Оцупа спасет эмиграция.
...Анну Ахматову заклеймит товарищ Жданов.
Но не преподавание считал сановный учитель своим главным делом. Куда больше сердца отдавал он переводам с древнегреческого. Если существует на русском языке полнейший Еврипид, этим мы обязаны исключительно Иннокентию Анненскому. Да, тот самый Еврипид, профиль которого «слепил горящие глаза» гимназиста Гумилева. Анненский не только перевел все девятнадцать дошедших до нового времени стихотворных пьес последнего великого трагика Древней Греции, но еще сопроводил их статьями и комментариями. И свои пьесы в стихах сочинял на еврипидовы сюжеты. Помимо того, переводил Горация, Лонгфелло, Гейне, но чаще - французских лириков: Леконта де Лиля, Бодлера, Малларме, Верлена, Рембо. «...Поэзия [для него] была домашним делом, и Еврипид был домашним писателем, сплошная цитата и кавычки, - заметил Осип Мандельштам. - Всю мировую поэзию Анненский воспринимал как сноп лучей, брошенный Элладой».
Выступал он и как литературный критик. «Книги отражений» вобрали в себя очерки о Гоголе, Лермонтове, Майкове, Тургеневе, Достоевском, Льве Толстом, Чехове, Горьком, Леониде Андрееве, Бальмонте, Шекспире, Гейне, Ибсене... Большие имена называю не случайно - они помогут по достоинству оценить отнюдь не поздравительный характер этих рецензий-размышлений.
Еще строже относился к собственным сочинениям, особенно к стихам. Писал их с гимназических лет, но лишь спустя десятилетия рискнул предъявить свои «Тихие песни» читателям. Открывало единственный прижизненный сборник Анненского во многом программное стихотворение «Поэзия».
Над высью пламенной Синая
Любить туман Ее лучей,
Молиться Ей, Ее не зная,
Тем безнадежно горячей.
Но из лазури фимиама,
От лилий праздного венца,
Бежать... презрев гордыню храма
И славословие жреца.
Чтоб в океане мутных далей,
В безумном чаяньи святынь,
Искать следов Ее сандалий
Между заносами пустынь.
На «Тихие песни» отозвались два поэта: Брюсов - снисходительно, Блок - сочувственно. «Новизна впечатления вот в чем: чувствуется человеческая душа, убитая непосильной тоской, дикая, одинокая и скрытная. <...> Но обманчивая приторность <...> нисколько не старит юную музу г. Ник. Т - о», - писал Александр Блок.
«Юному» поэту шел пятидесятый год. Не расшифровал Блок и «сомнительного», по его словам, псевдонима, представляющего собой анаграмму от имени «Иннокентий».
Зато разглядел «человеческую душу, убитую непосильной тоской, дикую, одинокую и скрытную», что резко контрастировало с наружностью затянутого в безупречный мундир и безупречные манеры действительного статского советника. В нем, как будто не пересекаясь друг с другом, жили два человека. Один исправно, и даже с некоторым удовлетворением, подвизался на просвещенческой ниве, публиковал толковые исследования об этой ниве (подтверждение чему «Педагогические письма»), а в оставшееся время переводил чтимые публикой пьесы эллинского трагика. В высшей степени уважаемые пьесы... В высшей степени вышколенный (от слова «школа», надо думать...) господин... Другой в одном из писем признавался: «Завтра опять - гимназия и постылое, и тягостное дело, которому я себя закрепостил...» Лишь оставаясь наедине с собой, уходил от постылости этой в стихи, но к тайне своей мало кого подпускал.
В событие литературной жизни «Тихие песни», однако, не превратились. Лишь на другой год после кончины поэта, когда издадут «Кипарисовый ларец», об Анненском заговорят, но - опять же - не хором. Учившаяся в том же Царском Селе (в Мариинской гимназии) Анна Ахматова много позже напишет стихотворение «Учитель», где попытается объяснить былое равнодушие:
А тот, кого учителем считаю,
Как тень прошел и тени не оставил,
Весь яд впитал, всю эту одурь выпил,
И славы ждал, и славы не дождался,
Кто был предвестьем, предзнаменованьем
Всего, что с нами после совершилось,
Всех пожалел, во всех вдохнул томленье -
И задохнулся...
«Как тень прошел и тени не оставил...» - отзовется эхо, но постепенно сойдет на нет. Анненский оказал большее или меньшее влияние на Николая Гумилева и Максимилиана
Волошина, Вячеслава Иванова и Владислава Ходасевича, Осипа Мандельштама и Бориса Пастернака... Небо в алмазах Серебряного века! Можно дополнить список Маяковским, сравнившего его с Тютчевым и Фетом. Да и Валерий Брюсов, прочитав «Кипарисовый ларец», совершенно изменит мнение об Анненском. «Истинный поэт, тонкий критик, исключительный эрудит, человек во всем и всегда оригинальный, на других не похожий». Не знаю, что конкретно имел Брюсов в виду, говоря об оригинальности и непохожести, но я подумал о чувстве, которое пришло к Анненскому в студенческие годы.
Избранницей стала Надежда Валентиновна Хмара-Барщевская, женщина на четырнадцать лет старше, имевшая двоих детей-подростков от первого брака. В письме к сестре, Любови Федоровне Деникер, сохранился ее портрет: «...моя Дина [так звали Надежду Валентиновну в семье. - М. М.] очень хороша собою: она - блондинка, и волосы у нее blond cendre [светло-пепельные. - М. М.] с зеленоватым отливом; она светская женщина, т е обладает всем тем привлекательным изяществом, которое, не знаю как для кого, а для меня обаятельно. <...> Ее ясный ум часто указывает мне, где истина, в том случае, когда мой, ухищряясь, ходит вокруг да около. <...> Любит она меня очень сильно и ревнует не меньше. Я ее очень люблю и стараюсь думать, что нисколько не боюсь».
У Анненского не встретишь стихотворений, посвященных жене, разве что миниатюру «Среди миров» можно невзначай переадресовать ей...
Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя...
Не потому, чтоб я Ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.
И если мне сомненье тяжело,
Я у Нее одной молю ответа,
Не потому, что от Нее светло,
А потому, что с Ней не надо света.
Сокровище из «Кипарисового ларца»... Теперь можно заглянуть и в «Старую усадьбу»...
Сердце дома. Сердце радо. А чему?
Тени дома? Тени сада? Не пойму.
Сад старинный, всё осины - тощи, страх!
Дом - руины... Тины, тины что в прудах...
Что утрат-то!.. Брат на брата... Что обид!..
Прах и гнилость... Накренилось... А стоит...
Чье жилище? Пепелище?.. Угол чей?
Мертвой пищей логовище без печей...
Ну как встанет, ну как глянет из окна:
«Взять не можешь, а тревожишь, старина!
Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть!
Любит древних, любит давних ворошить...
Не сфальшивишь, так иди уж: у меня
Не в окошке, так из кошки два огня.
Дом и брашна - волчьих ягод, белены...
Только страшно - месяц за год у луны...
Столько вышек, столько лестниц - двери нет...
Встанет месяц, глянет месяц - где твой след?..»
Тсс... ни слова... даль былого - но сквозь дым
Мутно зрима... Мимо, мимо... И к живым!
Иль истомы сердцу надо моему?
Тени дома? Шума сада?.. Не пойму...
Бесподобно! Божественно! Вот где можно говорить о загадочной, почти мистической интонации. От стиха к стиху она меняется, оставляя при этом обязательную ноту, безошибочно подсказывающую: написанное принадлежит Анненскому. И никому другому!
Именно Иннокентий Анненский привнес в русскую лирику эти едва уловимые переливы настроения и эту скорбь, чувство тревоги, тоски - а разве не они вечные спутники жизни, по итогу своему всегда трагической?..
Анненский тонко чувствовал скрытные возможности слов. Нередко самые обычные из них обретали под его пером непривычное звучание. Столь же непринужденно соседствовала в стихе разнородная стилистика. Покрывшаяся патиной - и только прокладывающая себе дорогу. Торжественная - и разговорная, подслушанная вчера на улице. У него была феноменальная слуховая память.
Обратим заодно внимание на поразительную емкость строки. Порой в ней хватает места для двух и даже трех предложений. Коротких, в два слова, безжалостно отсекающих
все лишнее, но сохраняющих, лелеющих завораживающий ритм, внутренние рифмы, неназойливые аллитерации. Вместе они образуют изысканную вязь, прячущую от недобрых взглядов «старую усадьбу».
А сколько в стихотворении вопросов! К небу и земле. К людям. К себе. Сомнения поэта и его смятение, сознание прилюдного одиночества. Особенно - в час стиха. Столь же нервного, как он сам, мучительно пытающегося постичь тайну человеческого бытия, несогласного в этом своем качестве ни с высшими силами, ни с людьми, ни с другим собой. Потому и взял в проводники Еврипида, скорректировав по пути его творения на свой лад... Тот тоже тщился понять, что есть человек, почему он поступает так, а не иначе, какие силы гнетут его... Здесь к месту придется цитата из Николая Гумилева: «Для него в нашей эпохе характерна не наша вера, а наше безверие, и он борется за свое право не верить с ожесточенностью пророка. С горящим от любопытства взором он проникает в самые темные, в самые глухие закоулки человеческой души; для него ненавистно только позерство».
В последние годы жизни, будучи инспектором Петербургского учебного округа, Иннокентий Федорович вынужден был разъезжать по столичной и соседствующим с ней губерниям. Поездки имели стихотворный отзвук. «В вагоне» - один из них, но как раз тот, который можно предъявить в качестве аргумента, подтверждающего литературное бессмертие Анненского.
Довольно дел, довольно слов,
Побудем молча, без улыбок,
Снежит из зимних облаков,
А горний свет уныл и зыбок.
В непостижимой им борьбе
Мятутся черные ракиты.
«До завтра, - говорю тебе, -
Сегодня мы с тобою квиты».
Хочу не грезя, не моля,
Пускай безмерно виноватый,
Глядеть на белые поля
Через стекло с налипшей ватой.
А ты красуйся, ты - гори...
Ты уверяй, что ты простила,
Гори полоской той зари,
Вокруг которой все застыло.
Музыка в каждой строке!.. Они просятся на ноты. Александр Вертинский споет на эти слова свой знаменитый романс. Литературовед Самуил Лурье напишет под звуки их эссе «Русалка в сюртуке», в котором, отвергая сомнения, объявит: «В русской литературе нет стихов тише, трезвей, честней. Это как бы первый урок последней прямоты. Человек один. Человек устал. Зима за окном вагона - его роман...»
Только, может, эти восторги для третьего тысячелетия уже анахронизм, дань воспоминаниям? Нет же, и в подтверждение - четверостишие Александра Городницкого, как Анненский жившего несколько лет в Омске:
Забудем же про детские игрушки
Над золотыми россыпями строк.
Нуждались ли в благословеньи Пушкин,
И Лермонтов, и Анненский, и Блок?
А родился он в нашем с вами городе... Не с чужих слов знаю, с каким равнодушием относился и относится он к своему прошлому. Впрочем, «равнодушие» - мягко сказано. Культ беспамятства издавна правит здесь свой диковатый бал. Еще в девятнадцатом веке взяла да потерялась могила строителя Омской крепости и омского театра генерала Иоганна фон Шпрингера. В двадцатом уничтожали уже все подряд - храмы, кладбища, названия улиц, старые издания, документы. Была снесена заодно Воскресенскую церковь.
Но и на столь удручающем фоне отношение к памяти Иннокентия Анненского выглядит хуже некуда. Даже выпавшее на 2005 год 150-летие одного из лучших поэтов России и последовавшее затем столетие со времени его ухода из жизни в Омске умудрились не заметить. Что уж тут говорить о памятнике или улице Иннокентия Анненского... Нет у нас и улицы Николая Анненского. Она бы тоже пришлась к лицу городу...
Кое-что все же меняется. Медленно, робко, но... меняется. Университет имени Достоевского недавно выпустил адресованный школам сборник, где пять материалов посвящены поэту. Омички Алла Подворная и Алена Дубинская защитили диссертации по его творчеству. Алена Дубинская в научных изданиях Омска, Екатеринбурга, Перми, Петербурга опубликовала уже полтора десятка работ на эту тему, а все равно для нее не нашлось в вузах города работы по специальности. Одно утешение: как Анненский, преподает латынь... В родном городе «господин Ник. Т - о» по-прежнему никто, и как долго будет пребывать он в таком состоянии, вряд ли кому известно. Лишь холодный мраморный знак с недавних пор сообщает, что поэт имеет к Омску некоторое отношение...
Опубликовано - «Вечерний Омск - Неделя» №1-2
Марк Мудрик 
Добавить комментарий