К 300-летию Омска. Житие Ивана Андреева

Спросите у своих знакомых, знают ли они, кто такой Иван Андреев, - ответ в большинстве случаев будет отрицательным. Вряд ли многое сообщат о нем историки и лингвисты, чьи научные интересы соприкасаются с тем, чем занимался Андреев. Промолчит солидная «Театральная энциклопедия», хотя именно Иван Андреев руководил первым в Сибири светским театром - омским «Оперным домом». Только этого было вполне достаточно, чтобы имя его не затерялось в анналах отечественной культуры. Но он ещё автор «Гистории о киргиз-кайсаках». В «Письме одного гражданина к верному своему другу» поведал, как начинался Семипалатинск. Сочинил прелюбопытный трактат «Домашнее размышление о хлебопашестве». Наконец, Андреев оставил после себя «Домовую летопись». Своеобразную хронику, которая сохранила уникальные сведения о событиях, происходивших в Сибири во второй половине XVIII века.

Вот же как получается: сочинения - на первой полке сибирской библиотеки, но это, похоже, никак не касается их автора. Даже 250-летие замечательного сибиряка, выпавшее на 1994 год, осталось незамеченным. Злого умысла в том не было, скорее - неведение и безразличие. Воздадим же ему должное. Пора собирать разбросанные где попало камни.

Свою родословную - как со стороны отца, так и со стороны матери - Иван Андреев начинает от «детей боярских», со времен Ермака направлявшихся во главе военных отрядов в Сибирь. Позднее его прадед, переселенец из нижегородских краев Андрей Андреев, обосновался в Краснослободске. Дед, Яков Андреевич, жил в Тобольске. Стал дьяком, завел деревушку, сыновей определил на военную службу. Один из них - Григорий - несколько раз был ранен, дослужился до капитана гренадерской роты. «Ибо росту был двух аршин 10 вершков, плотен телом, чист лицом, белокуроват, волосы имел большие, добронравен, веселой жизни, но без мотовства и пьянства. Имел жену, Прасковью Андреевну. <...> Взята с хорошим достатком и с людьми, малого росту, шадровита (рябая, щедровитая. - М. М.), строптива и веселого нраву. По бытности же Григория Андреева в полках был всеми весьма любим и заслуживал всегда себе честь».

Такими запомнил Иван Андреев родителей. Рассказал еще о том, как они жили в Томске: кто начальствовал там, где и у кого «стояли на квартирах». Характер приведенных подробностей позволяет предположить, что речь идет о родном городе Андреева. И по времени все сходится: восемь томских лет пришлись на сороковые, а родился Иван Андреев 31 января 1744 года.

Ближе к пятидесятым Григорий Андреев вернулся в Тобольск, являвшийся административным и военным центром Сибири. Здесь служил раньше. Здесь жила немалая родня. Старших сыновей, Александра и шестилетнего Ивана, там отдали в школу. Сейчас ее назвали бы частной, но в литературе об Андрееве она именуется «домашней». Держал школу «бывший несчастливый», из шведских военнопленных немецкого происхождения, которого все звали Сильвестровичем. Маленьких Андреевых Сильвестрович обязался «по-немецки <...> выучить совершенно», а сверх того - игре «на скрыпнице и бандоре». Если с известной долей вероятности предположить, что оперные постановки, показанные в Омске в девяностых годах XVIII века, не обошлись без участия Ивана Андреева, уроки определенно пошли впрок.

Через несколько лет в жизни Андреевых произошли перемены. Григорий Яковлевич вышел в отставку и, получив гражданский чин коллежского асессора, отправился воеводой в Илимск. Прослужил там недолго - умер от туберкулеза, после чего Прасковья Андреевна с восемью детьми возвратилась в Тобольск. Больше года Иван и Александр провели в Ивановском монастыре, учились арифметике, а в 1757 году мать записала их в стоявший на Ишимской укрепленной линии Олонецкий драгунский полк. Ивану Андрееву было тринадцать. Следующие сорок лет его жизни пройдут в армии.

Братьев отправили в крепость Св. Петра (нынешний Петропавловск). Служил Иван Андреев писарем. Позднее, «как уже был прежде учен, поступил <...> для обучения арифметике и геометрии» к инженер-поручику Петру Максимовичу Тренину.

В крепости Св. Петра в 1759 году Андреевых застало известие о кончине матери. Опекуном их становится дальний родственник, купец и фабрикант Алексей Яковлевич Корнильев. У Корнильевых, издателей первых сибирских журналов, как считают некоторые авторы, Иван впервые увидел сценические представления созданного в начале XVIII века в Тобольске, при архиерейской школе, театра. Первого в Сибири.

В 1761 году Иван Андреев был «взят в крепость Омскую <...> для обучения к команде инженерной». Тогда же выучился на топографа, чему поспособствовал инженер-майор Карл Мальм, участвовавший в проектировании новой Омской крепости. Сооружение ее началось по инициативе главного командира Сибирского корпуса генерал-поручика Шпрингера. Крупного военного специалиста, решившего перестроить пограничные линии и превратить Омскую крепость в их важнейший опорный пункт. Он собрал инженеров, строителей, «хитрых дел мастеров» и создал своего рода технический центр - «чертежную». Генерал поощрял также занятия искусством. По его распоряжению произведенный в вахмистры Иван Андреев организовал в Омской крепости «Оперный дом», первое представление которого состоялось в конце 1764-го или в самом начале 1765 года.

Можно, разумеется, удивиться, с чего вдруг Шпрингер доверил создание театра совсем молодому человеку. Напомню все же: с шести лет Иван Андреев почти беспрерывно учился, а знания для радевшего о просвещении молодых офицеров Иоганна фон Шпрингера являлись величиной абсолютной.

Знал генерал, наверное, и об увлечении Андреева театром. Напрашивается, правда, возражение: в столицу он не выезжал, в Сибири же, кроме Тобольска, театров нигде не было. Но это смотря каких театров... С солдатскими имел возможность познакомиться во время поездок по укрепленным линиям; с бродячими «потешниками» и «комедиантами» - на Елизаветинском маяке Омской крепости. И при удобном случае наведывался в Тобольск. Не мудрено, конечно, отнестись скептически к подобным театральным «университетам», да иных еще не придумали.

Встречается и другое объяснение: Иван Андреев, мол, был адъютантом Шпрингера. Как будто логично, если б не досадная путаница: флигель-адъютантом генерала стал в 1765 году не Иван, а... Александр Андреев. Ошибка произошла из-за приведенного в «Домовой летописи» послужного списка Александра, принятого за информацию о брате. В их армейских биографиях многое совпадало. Служили поначалу в одних и тех же крепостях. Почти одновременно получали очередные звания. Не начинайся отрывок со слов: «О совершенном же происхождении большого брата Александра умолчать никак не могу...» - вахмистра Александра Андреева проще простого было заменить на флигель-адъютантском посту вахмистром Иваном Андреевым. Может, Александр и порекомендовал Шпрингеру брата в качестве театрального руководителя...

Так ли обстояло дело на самом деле, кто знает... Почти телеграфным языком сообщает «Домовая летопись» об открытии в Омске театра.

«В сию ж зиму, к рождественской неделе, учрежден от генерала был в чертежной для полирования молодых людей оперный дом, где и чинили представления разных трагедий и комедий под смотрением и предводительством моим, причем на расходы со зрителей сбиралось довольно денег и употреблялись на разные платья и уборы». Чуть ниже читаем: «...Препровождали зиму (1765/1766 г. - М. М.) в сочинениях планов и карт и в представлениях трагедий и комедий с великим удовольствием».

В это трудно поверить, но случилось же: в окраинной сибирской крепости, порой именовавшейся Омским острогом, открылся театр, настоящий светский театр! С подобающим такому определению репертуаром, включавшим «разные трагедии и комедии». С постоянным руководителем, под чьим «смотрением и предводительством» «чинили <...> трагедии и комедии». Со специально отведенным для сценических представлений помещением. Помимо всего - «сбирающий довольно денег», чтобы одеть артистов...

А теперь попытайтесь представить занесенные снегом по самые крыши деревянные домишки, рядом с которыми дворцами казались строения на каменном фундаменте. Днем - публичные наказания колодников и солдат, вечерами - офицерские попойки. И вдруг посреди столь привычного «действа» - театр!

Здесь не лишним будет объяснить, почему его нарекли «Оперным домом». Тогда, как пишет сибирский ученый Алексей Николаевич Копылов, «одни и те же произведения назывались то оперой, то драмой (или комедией) "с музыкой и голосами"».

Вместе с тем открытие «Оперного дома» вполне вписывалось в свой век. В 1755 году Михаил Ломоносов основал Московский университет. Годом позже Фёдор Волков пригласил петербуржцев на представления своего театра. Сценой бредила и провинция. Но Омск пропустил вперед лишь Санкт-Петербург. Столицу надо уважать...

Хронологическое соседство с разницей в восемь лет (а если вести отсчет от ярославской труппы Волкова - в четырнадцать) не означает, что можно ставить знак равенства между двумя театрами. Петербургский работал на постоянной основе, был профессиональным. А в «чертежной» выступали любители, и от случая к случаю.

Несколько слов о репертуаре «Оперного дома»: он вполне соответствовал столичным меркам. Вряд ли только корректно, говоря о нем, перечислять пьесы Ломоносова, Сумарокова, Хераскова, якобы показанные на омской сцене. Последнее не более чем домысел, основанный на упоминании «разных трагедий и комедий». Остальное азартные авторы «вычислили» из списка пьес русских драматургов второй половины XVIII века. Некоторые из них, может быть, шли в андреевском театре, но какие и в каком виде - полностью или отдельными сценами, «Домовая летопись» не сообщает. Не знаем мы и того, что произошло с «чертежной» после перевода Ивана Андреева в находившуюся неподалеку от нынешнего Павлодара Ямышевскую крепость. «Оперный дом» при этом, похоже, в расчет не брали. Удивляться нечему. Ведь и мы спустя два с половиной века не оценили по достоинству содеянное в Омской крепости театральное чудо.

В Ямышевской, где комендантом был давний приятель отца Федор Максимович Демьянов, Ивана Андреева приняли как родного. «Ни в чем и никакого не имел недостатка», - вспоминал позднее, сообщая попутно о поездках в Омск, Тобольск, Тюмень. А еще - в Курган. Там «согласили меня жениться», писал он. Избранницей стала дочь коллежского регистратора Василия Петровича Яковлева, девятнадцатилетняя Настасья. К семейным радостям добавились служебные: через год получил повышение - поручик, через три, уже в Железинской крепости, поспел чин капитана. Совсем не плохо, если тебе нет тридцати.

В жизнь Ивана Андреева пришли иные заботы - домашние, хозяйственные. Сообщает о смерти первенца, Екатерины, не прожившей и года. Рассказывает о поездках к тестю в Ялуторовск. И по возвращении на месте не сидит, неделями пропадает на укрепленных линиях. Как подумаешь - вся жизнь в дороге. Спеши, капитан, не оглядывайся!

Только не умел не оглядываться, все смотрел по сторонам, любопытствовал. Постепенно обходиться стал без толмача, что очень сгодилось в работе над «Гисторией киргизской», а то и раньше - при составлении русско-казахского словаря. Делался он по распоряжению Екатерины II, решившей обзавестись «Сравнительным словарем всех языков и наречий». Однако лингвистические проблемы недолго занимали императрицу, и грандиозный замысел остался неосуществленным. Лишь часть материалов успели собрать, в том числе - по казахскому языку.

Озаглавили их в стиле своего времени: «Сей перевод по алфавиту собран стараниями генерал-майора и кавалера Скалона с тем желанием, не можно ли иногда из оного сочинять российскими литерами азбуку-букварь и другие приличествующие сему народу книжки. Августа 8 числа 1774 году. Сибирской губернии, Иртышской линии, в крепости Усть-Каменогорской». Всё так - и совсем не так: не владел Антон Данилович Скалон казахским языком.

Дальше ограниченный круг предполагаемых авторов довольно скоро замкнулся на Андрееве. Эти выкладки хотелось бы принять, если б не одно «но»: о таком важном деле ничего не сказано в «Домовой летописи». Потому - пока не приведены веские доказательства - его участие в «переводе по алфавиту» остается под вопросом.

С 1776 года Иван Андреев ведает «как пограничными, равно и киргизскими делами на дистанции Семипалатной», что дает возможность собрать уникальные сведения о казахах. Использует их в самом скором времени. В декабре 1784 года Иван Варфоломеевич Якоби, генерал-губернатор иркутский и колыванский, распорядится «избрать знающего и способного человека для сочинения по именному указу гистории о киргиз-кайсаках», и выбор падет на него.

«Именной указ» явился неспроста: «киргизские дела» очень интересовали государыню. Гаврила Державин в оде «Фелица» счел уместным представить Екатерину II в образе «богоподобной царевны киргиз-кайсацкия орды». Но если для поэта далекая орда была легендой, почти сказкой, то Андреев каждодневно общался с нею. Он знал многих «салтанов и старшин», отмечал их «великую доверенность», мог рассчитывать на серьезную поддержку в предстоящей работе.

Чтобы собрать недостающий материал, ему предоставили возможность проехать по местам казахских кочевий - от Усть-Каменогорской крепости до Пресногорьковской линии. Кое-где задерживался на неделю и дольше, а на обратном пути остановился в Омске, где написал заказанное исследование, положившее начало казахской теме в книгах сибирских ученых и писателей. У Андреева не было фамильного герба, но, если бы таковой понадобился, он, может статься, походил бы на утвержденный в первой четверти XIX века герб Омска: на красном поле - золотой всадник в казахской одежде, на серебряном коне.

Иван Григорьевич словно подсказал его рисунок в названии: «Киргиз-кайсак, или Степной человек, заблудший хазак (точнее «хасак». - М. М.)». Так обозначали свою национальность некоторые казахи. Чаще же они определяли ее по принадлежности к тому либо иному роду, но «киргизами» или «киргиз-кайсаками» себя не называли.

Главный командир Сибирского корпуса генерал Огарев с ходу отверг вольности, вслед за чем появился напоминающий рапорт заголовок: «Описание Средней орды киргиз-кайсаков, с принадлежащими и касающимися до сего народа дополнениями, прилежащих к российской границе, Сибирской линии, по части Колыванской и Тобольской губерний, к крепостям, собранное в 1785 году капитаном Андреевым». В «Домовой летописи» просто «Описание» называется еще «Гисторией о киргиз-кайсаках» («...на киргиз-кайсаков») или «Гисторией киргизской».

Спустя без малого сто лет, в 1875 году, Григорий Николаевич Потанин на заседании отделения этнографии Императорского русского географического общества сделал доклад: «О рукописи капитана Андреева о Средней киргизской орде, писанной в 1785 году». Сообщил, что в «Описании» двенадцать глав, касающихся происхождения казахов, их обычаев, пределов и маршрутов кочевок, различий между «дикокаменными киргизами», например, и «куралинцами». Характеристика андреевского исследования соответствующая: «первый этнографический труд о киргизах». Тогда же Потанин предложил опубликовать его, но по неизвестным причинам «Гистория киргизская» осталась пылиться в архивах...

Здесь пришлось бы поставить точку, если б не интереснейшая находка, о которой сообщил в своей книге «Хранители памяти» Николай Владимирович Алексеенко. Оказывается, «Гистория» в 1795-1796 годах появилась в издававшемся небольшим тиражом в Санкт-Петербурге академическом журнале «Новые ежемесячные сочинения». Только не полностью и без фамилии автора. В том же 1796-м журнал перестал выходить.

Другая андреевская работа из восьмидесятых - «Топографическое описание Семипалатной». Начал с походов Ермака, рассказал про сооружение крепости, важнейшие события ее далеких и близких лет, привел сведения о климате, недрах, животном и растительном мире тех мест, и пограничная российская цитадель обрела первое историко-географическое исследование. ...Тоже озаглавленное несколько необычно: «Письмо одного гражданина к верному своему другу». По всей видимости, помимо собственного интереса к истории крепости, ему захотелось рассказать о ней омскому купцу Матвею Степановичу Лобзину. Их связывали доверительные отношения.

Чтобы завершить комментарий, придется объяснить, почему автор назвал себя «гражданином». Имелось в виду, судя по всему, преобразование Семипалатинской крепости в город, благодаря чему он, Андреев, мог именоваться «гражданином», то есть «горожанином». Что и подчеркнуто в письме к Лобзину, также ставшему незадолго перед тем «гражданином». Омская крепость одновременно с Семипалатинской в 1782 году получила статус города.

Житие Ивана Андреева

Этнографические изыскания Ивана Андреева надолго отвлекли его от армейских дел. Не случайно, впрочем. Уверенно поднимавшийся вначале по служебной лестнице, он вдруг остановился. Будто стена выросла на пути.

Тем неприятности не ограничились. В 1789 году «все салтаны и старшины согласно испросили» дозволения, чтобы он сопровождал в столицу сына властителя Средней орды, Янхожу (Канкожу). Иван Григорьевич многое связывал с этой поездкой, надеялся, надо полагать, что в столице одобрят его сочинения. А то и в звании повысят... Каково же было разочарование, когда перед самым отъездом к Янхоже прикомандировали другого офицера. Взамен генерал Штрандман посулил вечному капитану должность плац-майора.

Вообще, генералы Андреева не жаловали. Один удалил из Омской крепости и оставил без театра. Другой не разглядел в нем незаурядного ученого. Третий лишил возможности ненадолго вырваться из заколдованного круга, очерченного Сибирскими пограничными линиями. Неужели это объяснялось лишь превратностями армейской жизни? Или причиной все же было неприятие сослуживцами театральных и научных увлечений состоявшего в невысоких чинах офицера? Иван Андреев определенно выбивался из общего строя, постоянно что-то искал в стороне от своих служебных обязанностей. Увлекающаяся его натура не знала удержу. Потому осаживали. Не случайно стал подумывать об отставке. «Должность инженер-офицера начинала уже мне скучать с 1780 г.», - вспоминал в «Летописи». А здесь еще один высокопоставленный чиновник предложил место губернского инженера. Все равно не решился. «Стращала меня весьма сия перемена», - признался потом.

Когда тебе под сорок, не так просто круто развернуться и устремиться в другую сторону, тем паче что никто туда не гонит. Андреевы давно жили в Семипалатинске. Все устоялось, вошло в четко просматривающиеся берега: служба - семья. Подрастали дети - Петр, Марья и родившиеся в восьмидесятые годы Павел и Александр. Появилось какое-никакое «обзаводство», хозяйство значит. Ясно, никуда оно не денется, да куда деться от себя? За столько лет привык Иван Григорьевич к военной службе, не знал, не мог представить себе иного предназначения. А после того как не пустили с казахским посольством в Петербург, увольняться из армии поздновато стало: разменял седьмую «седьмину». Теперь тяни лямку, капитан, пока достанет сил...

Но он не был бы Иваном Андреевым, если б не попытался внести поправки в размеренные армейские будни. Невозможно уйти в отставку? Тогда уйдет в эту чистую тетрадь, с которой можно многим поделиться, а заодно рассказать, кто он родом, где и как жил, что успел сделать, - да мало ли чего еще... Глядишь, сгодится детям или внукам. И вывел Иван Григорьевич на титульном листе: «Домовая летопись Андреева, по роду их писанная капитаном Иваном Андреевым в 1789 году. Начата в Семипалатинске».

Таковы были первые слова в многолетнем жизнеописании, которое Андреев назвал летописью, исследователи определяли как дневник или хронику, но что точнее будет отнести к одному из видов мемуарной литературы, бытовавшему тогда в России, - журнальным домовым запискам. Отныне Иван Григорьевич аккуратно отмечал наиболее значительные события своей жизни. Полагаю, он как-то фиксировал их и раньше. Хронологические границы «Домовой летописи» отодвинуты так далеко в прошлое, в нем присутствуют настолько осязаемые детали, что неизбежно возникает мысль о записях и набросках, сделанных до 1789 года. Андреев рассказывает о «предках своей фамилии», вспоминает родителей, братьев, сестер, годы учебы, службу в крепостях Св. Петра и Омской - и создается впечатление, будто читаешь своеобразную автобиографическую повесть. ...Являвшуюся также в определенной степени домашним архивом, где вперемежку с различными сочинениями хранились копии писем, списки имущества и приданого, пересказы снов, рецепты лечения болезней.

Подробностями такого рода Андреев не ограничивался. В частности, он то и дело заводит разговор о дворянских корнях своего рода. Сетует на проведенное в начале семидесятых годов, «к великому всех несчастию» (братьев Андреевых в том числе), расформирование драгунских полков. Не это ли в действительности являлось причиной прекратившегося продвижения по службе?..

Широка и география домовых записок. Иван Андреев сообщает о событиях в столице - и восстании Пугачева, польских делах - и Великой французской революции, пишет об Америке и Индии, особый интерес проявляет к Средней Азии, Китаю. Сведения черпает из расспросов приезжих людей, петербургских и московских газет, иногда из книг. Бывая в крепостях Сибирских линий, не упускал случая Иван Григорьевич делать записи о климате незнакомых мест, обычаях и занятиях населения. А еще о стихийных бедствиях - наводнениях, бурях, «чувствительных землетрясениях», падении метеорита.

Вникал Иван Андреев, кроме того, в сельские проблемы, особенно когда, приблизившись к пятидесяти, начал больше внимания уделять собственной деревушке. Омский капитан-исправник Загибалов, подметив интерес Ивана Григорьевича к подобным делам, не преминул поручить ему написать «по запросу экономическому от наместника Волкова требуемое физическое замечание о хлебопашестве и прочих экономических изделиях и растениях». После чего появился трактат «Домашнее размышление о хлебопашестве», где, в числе прочего, можно прочесть: «Соизмеряя всякие рукоделия, работы, труды и мануфактуры, но земледелие между всех есть первейшее, ибо без него падают, и разоряются, и останавливаются. Пренебрежение земледелием - зло». Рядом целая программа переустройства, которая, если отбросить детали, не очень далеко ушла от нашего времени: уважать «поселянина, замаранного и неопрятного», обучать его, «снабжать <...> полезными и порядочными инструментами, яко-то плугами, сохами».

 Сквозь частокол из информаций и трактатов, занимающих большую часть записок Андреева, не всегда удается прорваться к нему самому. Понять, что за человек он был, чем жил помимо ученых занятий, служебных и хозяйственных забот, как относились к нему окружающие. Этих сторон своей жизни Иван Григорьевич касался крайне неохотно, словно сомневаясь, нужно ли доверять их бумаге. Обычно не доверял. Перед тем как взять в руки перо - сдается - аккуратно застегивал на все пуговицы мундир и довольно неприступно смотрелся в чинном своем одеянии - благо театральный опыт имелся. Потому портрет Ивана Григорьевича, который удалось набросать, больше напоминает автопортрет: почти ничего сверх того, что желал он представить читателям, разглядеть невозможно. И мундир по-прежнему не убран в сундук...

Бесспорно, личностью Андреев был неоднозначной. Строгих правил, педант, но сентиментальный, «жалостливый». И добропамятный. По прошествии многих лет назвал всех, кто так или иначе поспособствовал его просвещению: мать Прасковью Андреевну, «несчастливого» Сильвестровича, подполковника Акима Ивановича Тюменцева, через чье посредство определен был в писари, своего наставника из солдат Батю, инженер-поручика Тренина и инженер-майора Мальма, чету Демьяновых из Ямышевской крепости...

Образованность для Ивана Андреева - среди важнейших приоритетов и нередко характеристика сослуживцев, родных. Рассказывая, к примеру, о Веймарне, отмечает не боевые заслуги генерала, но что он «человек ученый и весьма прилежный к строениям». Никакого «трепета» перед грозным начальством. Знания уравнивают людей, и пишет Иван Григорьевич о командире Сибирского корпуса как о товарище по инженерным делам.

 «Ученость» не была для него единственным мерилом человеческих достоинств - куда выше ценил Иван Григорьевич отзывчивость, великодушие, всегда подчеркивал их в симпатичных ему людях. Так, дед Яков: «тих, скромен, совестлив и человеколюбив». А Леонтий Гусев тем хорош, что «весьма добродушный и добродетельный слуга, и порядочной жизни».

Отсутствие добрых начал - по Андрееву - восполнить невозможно. Много ли толку с того, что генерал Фрауэндорф (Фрауендорф) гарнизонную школу в крепости Св. Петра приказал открыть, если он злобен, бесчеловечен? И сдержанный в выражениях автор «Домовой летописи» никому не дает такой уничтожающей характеристики, как этому «великому любителю наук».

Жестокости Иван Григорьевич не прощал даже любимому брату. Без обиняков осуждает его за то, что тот, «по невоздержанности наказывая немилосердно и тирански слугу», забил последнего до смерти. Притом сочувствие Андреева вызывают обычно люди бесправные - солдаты, крестьяне, слуги, что вряд ли было характерно для офицерской среды.

Не сходился он с сослуживцами и в отношении к «подгулялкам», где за хмельным застольем и картами коротали время заброшенные на край света офицеры Сибирского корпуса. Пьянство, по его убеждению, среди самых страшных пороков: столько бед из-за него обрушилось на дорогих ему людей...

А вот примечательный пассаж на ту же тему из заметок, относящихся к девяностым годам: «Провожали бывшего винного пристава, тобольского купца Семена Матвеевича Полуянова, в Тобольск. Он был человек весьма простосердечный; иного его на сей должности по лопаткам били и мучили по пословице: "У Фили пили, Филю и били"». Зато об отце не без гордости написал: «...веселой жизни, но без мотовства и пьянства».

Здесь замечу: подробности личной жизни редко заглядывали в «Летопись». Даже сведения о женитьбе носят протокольный характер: как звали жену, кто ее родители, какое получил приданое. Но однажды прорвалось: «Жены своей, кроме бригадира и коменданта, никуда не отпускал, <...> ибо все офицерские жены, будучи из низкого состояния, беднейшие, а к тому распутные, о которых уже я, будучи холостяком, довольно по обращениям насмотрелся».

И всё, больше о жене ни слова, будто нет ее. Дети тоже редкие гости. О причинах такой скрытности можно строить различные предположения, без особых надежд найти подтверждение хотя бы некоторым из них. Считал непозволительным распространяться о своих родных в записках, которые будут читать (или читали) посторонние? Но щепетильность не всегда правило. Обмолвился же про сложности во взаимоотношениях родителей, а о брате Александре рассказал без утайки, что тот оставил в Пресногорьковской «одну девку, кою содержал у себя и, видно, ее любил, от коей имел уже и сына». Ничего похожего в его семье не случалось? Тем паче, почему избегал разговоров о ней?.. И хотя названа «Летопись» «домовой», вышло иначе: в свою семью, в свой дом Иван Григорьевич не пустил никого.

...А здесь еще пришлось покинуть его. Генерал Штрандман выполнил обещание: в 1793 году Андреева назначили плац-майором и перевели в Омск, где его уже дожидались инженерные дела. Сильнейшее наводнение понаделало бед в городе. Вода стояла пять недель, после чего длительное время устраняли последствия разгула стихии. На исходе апреля 1794 года Иван Григорьевич отметил в «Летописи»: «Всю зиму строящееся укрепление берега и моста на реке Оми, заложенное мною, приведено к окончанию». Немного погодя добавил: «На р. Оми, по прожекту моему выданному, поставлен мост самый легкий на плотах с укреплением якорей». Спустя год подвел черту под работой: «Мост на реке Оми, построенный воинскими командами из сборного лесу, поставлен мною и приведен в совершенство». Не сидел сложа руки плац-майор Иван Андреев.

Рядом - сведения о представлениях «Лизы», «Разносчика», «Мельника». Он не забыл свою первую любовь - «Оперный дом». Долгие годы живя без сцены, мысленно не раз разыгрывал, должно быть, представления, и стоило вновь оказаться в Омске, как театр вернулся в его жизнь.

Первые сообщения о нем датированы 1794 годом. «К продолжению веселостей недели Масленой <...> во вторник у подполковника Мориловского бал, и ужин, и опера "Лиза"; в субботу тут же опера "Разносчик"». Чуть погодя записал: у Делонца «была опера "Разносчик"». А в июне 1796 года, как следует из «Летописи», «...в лагере близ хутора подполковника Мориловского <...> был великолепный бал, маскерад, опера "Мельник" и фейверок с пушечною пальбою, 3-х батальонов музыкою и певчих».

Представления эти позволяют как будто говорить об «Оперном доме» как театре, существовавшем более полувека. Теперь данные выкладки кажутся несколько опрометчивыми. Неизвестно, во-первых, функционировал ли «Оперный дом» между 1766 и 1793 годами. Следующее возражение: нет уверенности, что в девяностые годы спектакли показывали под «смотрением и предводительством» Андреева, хотя, судя по некоторым деталям, посторонним лицом в оперных делах конца века Иван Григорьевич не являлся.

Действительно, он ни словом не обмолвился о содержании и качестве представлений (что напрашивалось, будь он просто зрителем), зато вел своеобразный учет их, отмечая, где, когда и у кого названные оперы показывались. Сообщая же о «3-х батальонов музыке и певчих», Андреев объяснил, каким образом в Омске решались музыкальные проблемы, а так, думается, поступил бы человек, непосредственно участвовавший в подготовительной работе.

Приведенные соображения, разумеется, не более чем гипотетические построения, но одно можно сказать определенно: мост между «комедиями и трагедиями» шестидесятых годов и оперными спектаклями конца столетия «поставлен» был на Оми Иваном Андреевым. Он умел соединять берега.

Ну да это уже другая история, тогда как нашей вслед за Иваном Григорьевичем пора отправляться в Семипалатинск. В Омске не заладилось. Подал рапорт, чтобы освободили «от сей многотрудной должности в батальон на капитанскую вакансию», но получил отказ. В 1796 году (после представления «Мельника»?..) согласие на перевод было дано. Недолго еще служил, затем вышел в отставку. Жил то в Семипалатинске, то в своей деревушке неподалеку от города и по-прежнему вел «Домовую летопись». Записи делал нерегулярно, пока в конце декабря 1800 года (или в январе 1801-го) они не прекратились вовсе. Сравнительно недавно Ирина Викторовна Ерофеева сообщила в алма-атинском издании: семипалатинский краевед Виктор Николаевич Кошляк разыскал в церковных метрических книгах точную дату кончины Андреева. Случилась она в Семипалатинске 29 апреля 1824 года. Почти на восемь лет пережила мужа Анастасия Васильевна Андреева.

В заключение - несколько слов о «Домовой летописи»: ее дальнейшая судьба сложилась счастливо. Существовавшие обычно в единственном экземпляре, мемуары других авторов, как правило, не сохранились. Рукопись же Андреева его сын - тоже офицер, подполковник, - завещал племяннику, Степану Андреевичу Ковалеву. Позднее сын Ковалева, Федор Степанович, передал «Домовую летопись» Потанину, и тот с незначительными сокращениями опубликовал ее.

Почему-то убежден: сделать это мог только Григорий Николаевич Потанин. Никто, как он, не знал, где искать и где находить Андреева. Между ними словно существовала невидимая связь, позволявшая безошибочно определять местонахождение невостребованных рукописей ученого. Объяснялось такое отношение, предполагаю, и биографическими параллелями. Родился Потанин в той самой Ямышевской (в его годы уже станице, а не крепости), где нес службу поручик Андреев. В Омске, подобно ему, стал офицером и со временем тоже ушел в научные занятия. Но, памятуя об отчуждении, с каким пришлось столкнуться его предшественнику, отважился на шаг, о котором Иван Григорьевич лишь помышлял: оставил службу, посвятил себя науке, путешествиям. Он открыл Ивана Андреева, вернул к жизни сочинения безвестного офицера, и не его вина, что мы с таким небрежением отнеслись к имени и слову первопроходца сибирского театра и сибирской науки...

Но не вечно же так будет продолжаться, рано или поздно Омск оглянется на себя. Увидит тех, кого не замечал раньше, вспомнит всех, кто достоин памяти. Тогда уж обязательно издадут у нас сочинения Андреева. А в городе, который он строил и украсил театром, появится Андреевская площадь с памятником над Омью-рекой. Хочется верить, что случится это в год 270-летия Ивана Андреева. Приближается и 190-я годовщина со дня его кончины...