«Хорошо видно через нашу Омку»...

После этих стихотворений Рождественского вроде бы что доказывать?.. Однако приходится: время уж больно не поэтическое. Вот и Андрей Дементьев, выступая недавно в Политехническом музее, счел обязательным напомнить имена «пяти гениальных поэтов» - Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, Ахмадуллиной, Окуджавы. Я избегаю эпитетов к слову «поэт», но здесь мысленно аплодировал их сверстнику. За «гениальных». За Рождественского.

Потом взял слово... он сам. Стих подхватил молодой поэт, и вдруг, словно испугавшись его огромности, попятился назад: «Пафос... Подобные стихотворения живут не больше двадцати лет».

Прикинул: давно минуло полвека со времени взлета великолепной пятерки...

Подобного рода критику Рождественского слышал и прежде. Доставал тогда пожелтевший номер «Молодого сибиряка» и читал опубликованную там «первой печатью» «Поэму о разных точках зрения». Или брал с полки небольшую книгу в траурном переплете - «Последние стихи Роберта Рождественского»... Сеансы «стихотерапии» имели схожий результат. Знакомый редактор загорелся идеей тут же перепечатать некоторые из «Последних стихов...» в своей газете... Наведавшийся издалека приятель заявил, что без них не уедет... Удивляться ли?... Роберт Рождественский сегодня не просто актуален - подчас жгуче актуален. Кажется, что он смотрит на нас не из вчерашнего дня, а из завтрашнего.

Как живешь ты, великая
                                        Родина Страха?
Сколько раз ты на страхе
                                        возрождалась из праха!...
Мы учились бояться еще до рожденья.
Страх державный
                                выращивался, как растенье.
И крутые овчарки от ветра шалели,
охраняя
колымские оранжереи...

И лежала Сибирь, как вселенская плаха,
и дрожала земля от всеобщего страха.
Мы о нем даже в собственных мыслях
                                                      молчали
и таскали его, будто горб, за плечами.
Был он в наших мечтах
и надеждах далеких.
В доме - вместо тепла.
Вместо воздуха - в легких!
Он хозяином был.
Он жирел, сатанея...

Страшно то, что без страха
мне
гораздо страшнее.

Это - из «Последних стихов...». А можно перечитать одно из стихотворений об Омске...

Стоп! Вплоть до сегодняшнего дня, случается, разводят в стороны Роберта Рождественского с городом его детства, хотя, вроде бы, какие основания? Почитайте стихи поэта о войне - и получите ответы на свои вопросы.

Не читают... Евгений Евтушенко, и тот, заехав в наши края, утверждал, будто Роберт Рождественский не омич.

- Он же родился на Алтае.

- В селе Косиха, - соглашался я. - Даже жил там первых два месяца. ...А затем двенадцать лет - в Омске.

Причиной переезда стали, по всей видимости, неприятности по службе у отца Роберта, Станислава Никодимовича Петкевича. Настоящее имя его - Ксаверий, но начальнику оно не понравилось. А в 1930 году он, уполномоченный ОГПУ по Косихинскому району Западносибирского края, схлопотал «партвыговор» «за арест газеты».

 Дальше все шло по нисходящей. В тридцать втором перевели в Борисовку (нынешний Шербакуль), входившую в состав Омского округа того же Западносибирского края. Через пять лет - когда "чистили" латышей и поляков - пришлось «тихо уволиться из "органов"», - цитата из письма Роберта. Полжизни отдал службе, прошел финскую войну, с сорок первого - на фронте, но выше лейтенанта, командира взвода, почему-то не поднялся. Последнее тем более странно, что на фотографии из середины тридцатых на его петлицах... две «шпалы». Погиб в феврале сорок пятого у хутора Машени, в Латвии. Там же похоронен.

А Вера Павловна, мать поэта, в канун войны окончила Омский медицинский институт, прошла ее военврачом с первого дня до последнего.

...В Борисовке не задержались: отца направили в село Новоцарицыно. Затем - в Омский район, откуда перебрались в город. Жили сначала на Надеждинской, переименованной вскоре в улицу Чапаева; затем - на Интернациональной, угол Герцена. Где сейчас почтамт.

 Известно еще, что в Борисовке умер дед Роберта, Павел Дмитриевич Федоров. Дядя же, Николай Павлович Федоров (по сцене - Северов), недолгое время состоял в труппе Омского драматического, в паре с Петром Некрасовым играл Бессеменова в «Мещанах».

Все это я рассказал Евтушенко. Вспомнил и надпись Роберта на сборнике «Все начинается с любви»: «Все началось с любви к Омску».

Добавлю: и никогда не кончалось. «Зима тридцать восьмого», «Старьевщик», «Игра в "Замри!"», «Мне уже в который раз...», «Концерт», «Тогда», «- Почем фунт лиха?..», «Та зима

была, будто война - лютой...», «Тыловой госпиталь», «Память», «Приходит врач, на воробья похожий...»... Если не придираться - хронологический рассказ об омском детстве поэта.

 Начался он для меня со «Старьевщика»; вместе с поэмами Роберт передал его «Молодому сибиряку». Ах, какое это было стихотворение!.. Я даже тешил себя мыслью, что он написал его после наших с ним разговоров. Впрочем, какая разница, что подтолкнуло к замечательным строчкам. Главное - они есть, и можно сейчас повторить за поэтом:

Я помню,
          как по Омску,
годами убелен,
толкал старик повозку:
«Э-эй, старье берем!»

С числом стихотворений, где в том либо ином виде присутствует Омск, можно поспорить. Приплюсовать, скажем, «Небо в детстве было синим...» и «Базар того года»... Или еще «В сорок четвертом», «Неправда, что время уходит...»... И в поэмах слышится эхо родного города. И в стихах, развивающих, варьирующих заявленные в пятидесятые - шестидесятые годы темы. Так, «Тыловой госпиталь» в определенном смысле - развернутая экспозиция «Концерта». Из тех же лет дотянулась до девяностых «Очередь». Однако при любом отсчете во главе угла окажется стихотворение «Тогда».

 Город предстает здесь в двух измерениях. Это - и взгляд на него мальчишки военных лет, и отраженные от воспоминаний сегодняшние размышления поэта. Такой Омск - больше Омска. Он отвечает на многие вопросы, ни в коем случае не превращаясь в некую самодовлеющую субстанцию, вытесняющую и подменяющую собой многообразие жизни. Да, в стихотворениях Рождественского уйма правды, воспринимаемые на слух и глаз приметы города. Однако от омских воспоминаний поэт лишь отталкивается. И когда говорит о войне. И в рассказе о мирной жизни. Они служат отправной точкой для дальнейших рассуждений. Или подводят под ними черту.

Еще трагичнее звучит голос сороковых в стихотворении без названия, но пронизанном таким чувством, что любое слово, вынесенное в заголовок, показалось бы мелковатым рядом с обнаженным нервом войны.

- Почем фунт лиха?
- Не торгую
Лихом.

Дверь в детство открывается со скрипом.
В который раз
мне память подсказала
пустынную дорогу до базара.
А на базаре
            шла торговля
лихом!

...«Дверь в детство открывается со скрипом». Однако, открывшись, впускает прежде всего то, что забыть невозможно. «Казенную бумагу похоронную»... «Пустынную дорогу до базара»...

 В появившемся чуть позднее «Концерте» Рождественский столкнул друг с другом наивное представление о войне со страшной правдой ее: прямо на глазах пришедших в госпиталь «артистов маленьких» умирает от ран «майор артиллерии». Обрывается песня. Без крика. Без громких слов...

 Среди стихотворений Рождественского, которые хотелось бы прописать в Омске, особняком стоит «Город детства». Омскому радио поэт пояснит: «...Очень мне родной мой город Омск. Но эту песню я все же писал не о нем, а о городе моей мечты, городе моего несостоявшегося детства». Спустя годы скажет иначе: «И песня об Омске у меня есть - «Город детства». Ее поет Эдита Пьеха». Большого противоречия здесь не вижу: одно вытекает из другого.

 Но повторяю я строки поэта не только для того, чтобы показать и доказать абсурдность отрицания роли Омска в жизни и творчестве Роберта Рождественского. Есть беда пострашнее, беда давняя: многие далекие от окололитературных пересудов омичи тоже не слишком дорожат тем, чем должно гордиться, а в наши времена нередко и защищать. Судьба дома, где прошло детство Рождественского, брошенного на растерзание не помнящим родства, зловещее тому подтверждение. Не помогли ни выступления омских и московских газет и центрального телевидения, ни обращения к губернатору Леониду Полежаеву. «Нужно наконец решить вопрос», - начертал он резолюцию на письме. Решили... Приурочили к годовщине Победы снос дома поэта, поставившего свой стих навечно в караул у могилы Неизвестного солдата...

 Через неделю один из журналов вышел с заголовком: «Дрокин снес дом Роберта Рождественского», - но директор «Сибирской промышленно-энергетической компании»

энергично парировал удар: «Дом не был памятником. Рождественский, возможно, жил там два года, хотя и это не доказано».

 Два года тоже повод, чтобы задуматься и остановиться, только на Карла Либкнехта Роберт жил с довоенных лет до отъезда из Омска в сорок четвертом. Здесь начал писать стихи. Здесь в июле сорок первого увидел в газете свое стихотворение. Через полгода мы стали соседями. Но, если мое свидетельство для Дрокина пустой звук, пусть прочтет воспоминания самого Рождественского.

«Я родился в 1932 году в Сибири, в небольшом алтайском селе Косиха, недалеко от Барнаула. Но это было до моей памяти, а память начинается с города Омска, куда переехала наша семья.

В этой памяти стоит двухэтажный старый бревенчатый дом. Бревна какие- то сплющенные, потрескавшиеся, и все равно - живые, потому что меняют цвет. Летом они необыкновенно светлеют, осенью становятся мрачными, почти черными, а зимою - серебряными от инея.

От дома по пружинящим мосткам деревянного тротуара семьдесят шагов до Омки - главной реки моего детства. Главная она не потому, что большая (ведь рядом - Иртыш!), а потому, что своя, родная, и мы, мальчишки, знаем ее вдоль и поперек.

За летней Омкой - выжженная плоскость, на которой почти каждый день тренируются военные конники.

Пробраться туда можно. Пробовали уже. И не раз. Однако мы знаем, что нас обязательно прогонят.

Потом выяснили, что гораздо лучше смотреть на конников с этой стороны реки. Берег здесь высоченный - обрыв метров шесть. Сидишь, как в цирке, и наслаждаешься.

А конники на другой стороне лихо скачут вдоль берега, красиво привстают на стременах и здорово «рубят лозу». Вспыхивают на солнце красноармейские шашки: э-эх!.. И-э-эх!! То - справа, то - слева: э-эх!..

Хорошо видно через нашу Омку.

Она, в общем-то, река тихая. Тихая, если, конечно, не принимать во внимание апрель месяц - время ледохода. А как его не примешь, когда все мы ждем не дождемся этой поры, этого часа. Каждое утро выбегаем на берег, волнуемся: скоро ли? Сегодня? Завтра?..

А лед на реке уже стал темным, тяжелым. Он уже начал покрываться водой. Клокочущими ключами бьет она то там, то здесь, вырываясь, выплескиваясь из круглых полыней, словно лоснящаяся лава из вулканов.

Потом - только на один миг! - вся река становится мертвенно гладкой. Кажется, что вода победила, что лед уже растаял и что никакого ледохода нынешней весной не будет. Да и кто - скажите, - поглядев на эту стылую ленивую гладь неподвижной воды, может подумать о ледоходе

Вот тогда-то все и начинается!

Начинается со смачного оглушительного хруста, будто кто-то - большой и сильный, - спавший всю зиму там, на дне реки, вдруг проснулся и теперь поднимается в полный рост, потягиваясь и разминая косточки! Стон, грохот, какой-то жесткий, почти металлический лязг идет от реки! Глыбастые льдины медленно встают на дыбы и, постояв, рушатся с гулом, падают навзничь, раскалываются, переворачиваются. С водопадным шипеньем катится с них дымящаяся вода» А другие льдины с разгона тыкаются в берег и лезут на него, ползут со скрипом, карабкаются, обнажая свои прозрачные кривые зубы. Пошла река! Вся пошла!..

И деревянный мост, спрятавшись за такими же деревянными быками, с привычной тоскою глядит на приближающуюся погибель. Не устоять ему и на этот раз! Ох, не устоять!..

Странно: я помню только два довоенных ледохода. Те, которые были в сороковом и сорок первом годах.

А разве после не было ледоходов? Конечно, были.

Только я их не помню. Ведь дальше была война...»

Чуть ниже - небольшой диалог:

«"На какой улице ты живешь?.." - быстро спросила учительница, и голос ее был уже прежним. "На улице Карла Либкнехта", - ответил я. Там жила половина нашего класса.»

Отмерьте «семьдесят шагов до Омки», и вы окажетесь на том месте, где находился дом № 34. В 2006-м его снесли. Снесли, несмотря на то, что областное министерство культуры обещало дом сохранить... Удивляться ли после случившегося тому, что в Омске до сих пор нет ни памятника поэту, ни улицы Роберта Рождественского. Хотя в других местах, где он жил, - в Петрозаводске, в подмосковном Переделкине - давно есть. На главной улице столицы - Тверской - дом поэта отмечен его барельефом.

Об этом разговор в Омске впереди. Разговор на годы, если не на десятилетия. Но почему уже сейчас в день рождения Роберта Рождественского не звучат стихи на омском празднике поэтов - понять трудно. Почему не проводятся «Рождественские чтения» - еще труднее. Их теперь, к слову сказать, постоянно объявляет Алтай...

Перечень этих «почему» можно продолжить. Не хочется омрачать ими такой день...