Стояли звери [ФОТО]

Большой секрет для маленькой компании

Отличные новости из Лос-Анджелеса! Несколько дней назад Тим Роббинс отметил свой 55-летний юбилей. Он молод, полон жизни, улыбчив и по-прежнему возвышается над многими со своего почти двухметрового роста, сообразно таланту и месту, которое он прочно занимает в нише американских режиссеров и актеров.

У него двое детей, фильмография почти из сотни наименований, приз Оскара, запущен в производство фильм Man Under, где он не только выступит режиссером, но и сыграет главную мужскую роль с Мишель Пфайффер.

Вместе с ним личный праздник Тима Роббинса разделил и его третий взрослый ребенок – творческая лаборатория «Актерская банда» (Actors Gang), созданная им, отметила 31 год со дня своего образования.

Нужно отметить, в Америке Тим Роббинс считается крайне левым по своим политическим взглядам. В отличие от сонма политических болтунов, его критика системы всегда носила взвешенный и безжалостный характер. И важно, что высказывает ее интеллектуал, чья внутренняя задача заключается не в демагогии, а в конструктивном предъявлении обществу его настоящего отражения в зеркале искусства.

Стационарный театр, который успешно (обращаю ваше внимание на слово «успешно») работает на протяжении тридцати лет, для Америки невероятная редкость и ценность. Тим Роббинс, будучи художественным руководителем театрального объединения Actors Gang, создал свою собственную мастерскую, где можно экспериментировать со слепками реальности, используя абсолютно все приемы, техники и методики, предлагаемые современным театром.

В среде людей, занимающихся кино и театром профессионально, существует негласное, но железное правило: дабы не быть пожранным кинематографом, как творческая личность ты обязан возвращаться к работе в театре.

Я сам обманываться рад

Мы еще вернемся к подробному рассказу про последний спектакль мастерской Тима Роббинса, а пока предлагаю разобраться в одной самой главной и обаятельной функции театра как художественного явления. В его манипулятивности.

Что изначально привлекает людей в театре? Момент обмана. Только дети не знают, что все, что происходит на сцене, – притворство и представление. Актеры вас разыгрывают. Вы приходите в театр в поиске шанса быть обманутым. Заранее известно, что текст написан и выучен, мизансцены отрепетированы, назначено даже время начала обмана. И вы стараетесь не опоздать.

Согласитесь, уникальная ситуация. В действительности, которая нас окружает, ситуация, когда нас обманывают, вызывает только раздражение и злобу. А досаду и испорченное настроение мы испытываем в театре, если нас обманули плохо. Говорят же, что театр – это жизнь, к которой неприменима логика повседневности.

В чем задача каждого манипулятора? Заставить вас делать или испытывать то, что вам и в голову не приходит делать, находясь в нормальном состоянии рассудка. Разумеется, чем незаметнее и психологически точнее его приемы, тем быстрее вы оказываетесь жертвой обмана.

А вот тут и происходит то самое чудо театра: эмоции, которые вы испытываете, самые настоящие, ваши смех и слезы, сочувствие и негодование – они часть вас, часть вашей жизни, которую вы проживаете вместе со зрительным залом.

Вообще, что такое театр? Это место, куда человек приходит, чтобы в окружении других людей пережить в режиме реального времени одни и те же эмоции. И это очень важный и интересный момент. Ведь не существует же театра, в который бы люди ходили поодиночке. Наши чувства, приумноженные сходной энергетикой других людей, взбираются на такие высоты, которые очень трудно достижимы в отсутствие отгороженности от мира и наших повседневных проблем.

Разумеется, за высоким актом обмана должен стоять очень талантливый и внутренне светлый манипулятор, который сознает, что редукция гуманизма приводит к разрушению доверия зрителя. По моему мнению, Тим Роббинс относится к разряду манипуляторов, которые более всего дорожат искренним расположением человека.

И конкретно

Помните, у Стругацких?

Стояли звери
Около двери.
В них стреляли,
Они умирали.
Но нашлись те, кто их пожалели,
Те, кто открыл зверям эти двери.
Зверей встретили песни и добрый смех.
Звери вошли и убили всех.

Я не признаю жанр рецензии как нечто серьезное. В любой рецензии есть попечительские и координационные нотки. И, разумеется, совет: смотреть или не смотреть. Плюс ко всему в каждой рецензии есть плохо прикрытое хвастовство – полюбуйтесь, что я узрел. Самыми благодарными и несчастными читателями рецензий являются, конечно, создатели или участники спектаклей. Посторонние люди растолковывают им, что они хотели сказать и как они это сделали. В 90 процентах случаев авторы изумляются, но оспаривать чужое мнение еще глупее, чем его навязывать.

То, что вы прочтете ниже, – просто рефлексия на тему.

Я – отвратительный зритель и совершенно мерзкий критик, потому что не умею смотреть что-либо в категориях «нравится – не нравится». Мне нужно, чтобы увиденное легло на полочку «принимаю», иначе оно отправляется в топку памяти.

В этом году творческая лаборатория Тима Роббинса открыла новый сезон спектаклем по пьесе Хелен Сикос «Ой!» (Helen Cixous “OY”). Это пьеса известной французской писательницы, написанная почти 30 лет назад. Мне посчастливилось побывать на премьере.

Скажите, кто из вас отправится с энтузиазмом на спектакль, узнав, что речь пойдет о фашизме, холокосте, что на сцене две актрисы, которые играют двух старух? Правильный ответ: никто. И я бы не пошла, если бы прочла анонс. Господь уберег от предубеждения и, знаете, как бы пафосно это ни звучало, явил чудо.

Этот спектакль стал подтверждением одной, как мне кажется, гениальной мысли Яна Мартела, высказанной им в его книге «Беатриче и Вергилий». Все, что связано с трагедией еврейского народа, настолько подавляет правдивостью, заключенной в один нехитрый сюжет «убийство», что для его восприятия и осознания всем, кто берется рассказывать про холокост, не хватает художественности. Любой человек, мало-мальски осведомленный о ХХ веке, знает, вернее предполагает, что его ждет при слове «холокост», – самая страшная психическая травма прошедшего века. И человек бежит встречи и сохраняет себя, потому что это естественно.

А оказывается, возможно исследовать тему, ничего не преуменьшая, ничего не преувеличивая, если рассказать о ней, расположив зрителя и актеров в плоскости житейского сочувствия.

В пьесе автор с потрясающим искусством задает вопросы, на которые люди не любят давать ответы, отлично их зная. Пьеса не про холокост, пьеса не про фашизм, пьеса не про расизм – пьеса о том, что предшествует тому моменту, когда начинают выборочно и методично уничтожать жизни, доходя в этом до смрада торжествующего убийства как религии.

А все очень просто: человек просто делегирует свою возможность говорить другому – и не сейчас, а завтра.

Очень больной вопрос задается со сцены: почему мы молчали? Неужели факт, что антисемитизм, расизм существовали всегда, может оправдать апологетику фашизма? Гитлер – жив. Он живет в каждом из нас – соглашаюсь я с Томасом Манном и с совершенно изумительным художественным актом творческой актерской лаборатории, которой руководит Тим Роббинс.

Заскучали? Знали бы вы, как затосковала я, когда начался спектакль.

Начался он кадрами европейской хроники, которая нам хорошо известна по фильму «Здравствуйте, я ваша тетя». Помните, танцующие беззаботные люди, выделывающие ногами кренделя под заводную ритмичную музыку? Потом хроника напомнила про кризис-кризис-кризис, а потом… потом я поймала себя на том, что слежу за кадрами просто-таки с очень нехорошим возбуждением. Показывали Гитлера. Много, подробно, почти три минуты. Я наблюдала за тем, как красиво горят книги на огромном экране, и мне так была понятна совершенно чуждая мне немецкая речь! И над всем этим ночным великолепием царил Гитлер, психованный, с глазами, которые смотрят в никуда, говорящий стремительно, до астматической хрипоты. Потом хроника внезапно закончилась. И началась жизнь.

А в жизни, как известно, ничего не происходит, кроме самой жизни. Две очень старые женщины вернулись из города детства, откуда были депортированы более сорока лет назад, домой, в Париж, в 1995 год. Две сестры. Они готовят обед. И говорят разговоры, которые ведут всю жизнь.

Я не знаю, каким образом режиссеру удалось столь филигранно пройтись над пропастью разных сценических приемов и не свалиться в нее. Они жарят печенку прямо на сцене, вы чувствуете ее запах, они моют руки, но на этом натурализм отступает, и зритель незаметно для себя оказывается внутри человеческого проживания момента их жизни. Их нелепых ссор, едких и добрых шуток, – а еще они изредка обсуждают свою поездку в город юности. Но не столько друг с другом, сколько с вами. Каким образом диалог перемещается со сцены в зал, вы тоже не контролируете, потому что захвачены участием в чужой реальности.

Это очень смешной спектакль, честный, тихий и мужественный.

Потому что в какой-то момент до вас доходит, что для этих женщин любое приготовление пищи – поминальная трапеза, ежедневная, на всю жизнь, которая истощает силы, но укрепляет дух. И помещение кухни визуально становится семейным кладбищем. Только вы это все поймете потом, позже.

А пока что вы вслушиваетесь, стараясь не пропустить ни слова из того, что они говорят про то, каково это – жить в мире, где не осталось твоих сверстников, чего стоит выжить, когда другие умерли. Свидетели, не вызывающие жалости, некарающие судьи, две славные старухи, которые периодически повторяют, что «этого никто не мог предвидеть». Никто.

…Когда закончился спектакль, публика хлопала ровно десять секунд, а потом потянулась на выход, в фойе, где ее угощали бесплатным вином, легкими напитками и дивными закусками, начиная от салями и заканчивая мороженым. Как известно, бурно хлопать – это идиотская привычка русских. А американцы ни в самолетах, ни в театрах не аплодируют. Так-то да. Но без души.

ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

ЕВРОПА В АМЕРИКЕ

После премьеры мы поговорили с режиссёром спектакля Синтией Эттингжер (Cynthia Ettinger).

– Синтия, спектакль произвел на меня впечатление эмоционального шторма, но даже сейчас я отдаю себе отчет в том, какая работа стоит за этой великолепной постановкой!

– Сама пьеса была поставлена в нашем же театре много лет тому назад, известным французским режиссером Джорджем Биго (Gorge Bigot). И сейчас это был совместный проект с французской стороной. Строго говоря, спектакль переделан практически полностью. Но при этом французский режиссер был очень требователен к тому, что мы называем в театре «зерном замысла». На репетициях всегда находился переводчик, потому что мы стремились не потерять ни одного нюанса французского текста.

– Вы знаете, несмотря на то что понятия не имела об участии французов в этом проекте, я сразу определила его как европейский спектакль.

– Очень рада этому, Ольга. Потому что мы делали ставку именно на европейский стиль театрального изложения. Минимум декоративности, максимум психологической достоверности. Пытались заставить зрителя совместить два процесса: сопереживания и размышления. Намеренно уходили от декларативности.

– Я заметила некоторую растерянность, что ли, у зрителей после спектакля. Чем вы это объясняете?

– (Смеется.) О, это извечная проблема американской публики! Понимаете, проработав долгое время в театрах Европы, я сформулировала для себя основную разницу между американским и европейским зрителем. Американский зритель встревожен и озадачен, когда не встречает точно сформулированного ответа, что такое хорошо и что такое плохо. Ему не очень нравится, когда нет табличек «плохой парень», «хороший парень». Но это, если хотите, основной принцип, которого придерживается лаборатория Тима Роббинса. Мы не будем делать вам красиво, вы увидите то, что правдиво.

Мы любим своего зрителя, поэтому мы стараемся не потакать, не льстить ему, а менять, чего бы это ни стоило. Иногда мы сознательно идем на эффект заниженных ожиданий.

– Синтия, позвольте поблагодарить вас за изумительный спектакль еще раз. Вы запомнили, где находится город Омск?

– О, да! Это в Сибири, я знаю теперь.

Фото автора