О Владимире Николаенко

О Владимире Николаенко

Журналистов забывают быстро, да простят мне читатели своенравно выскочившую рифму. Редакторов – тем более, и не всегда по причине нашего хронического беспамятства. Что может вспомнить читатель, кроме подписи на последней странице, а в ином качестве они в газете раньше не присутствовали. То ли считали зазорным… То ли резонно опасались ударить в грязь лицом…

Редактор «Молодого сибиряка» Владимир Николаенко в этом отношении мало чем отличался от остальных. Лишь взгляд через очки повнимательней да походка, в отличие от персон с уважаемых этажей, радостная, легкая. Последнее слово в определенном смысле ключевое: с ним в самом деле было легко. Легко говорить. Легко работать. Легко встречаться через много лет. Не слышал ни от кого, чтобы после общения с Николаенко оставался дурной осадок, портилось настроение.

Обязательный штрих: не терпел бранных слов, не пил, не курил. Без эмоций проходил мимо искушений и соблазнов. Можете сколько угодно пожимать плечами, но в те годы, в тех обстоятельствах он представлялся мне едва ли не идеальным человеком. Это при том, что я твердо усвоил: идеальные люди бывают разве в сказках.

Когда во второй половине шестидесятых подружился с «Молодым сибиряком», ему было около тридцати. Совсем молодой человек, а редактор прекрасный. Собранный, чуткий к журналистскому слову. Мы знали точно: интересный, удачный материал Володя оценит по достоинству, слабую, никчёмную писанину отвергнет обязательно. Он умел без сокрушительных жестов и слов отстаивать свою точку зрения.

В памяти остался такой случай. Приехал в Омск Эдуард Асадов, фронтовик, потерявший на войне зрение. Поклонники его стихами о любви восхищались, хотя литературные качества их оставляли подчас желать лучшего. Масла в огонь, затаившийся в сердцах «молодых сибиряков», подлил опубликованный параллельной газетой похвальный отзыв об авторском вечере модного поэта. Захотелось срочно – пока возмутитель нашего спокойствия в городе – возразить, поспорить…

И тогда Николаенко попросил литконсультанта «Молодого сибиряка» Владимира Пальчикова написать к утру, что он думает о стихах Асадова. Рецензия получилась хлесткой, под стать заголовку: «А король-то голый…».

Глаголом «попросил» воспользовался неспроста. Заменил бы пущей важности ради на «приказал» или «потребовал» – это был бы уже не Николаенко. То есть, разумеется, он даже выговаривал при случае, однако настолько тактично, что его недовольство чаще напоминало дружелюбное пожелание. Подкупающая интеллигентность. И редкий по тем временам демократизм.

К нему запросто входили «без доклада», а «с докладом», наоборот, порой не советовалось. Со скрипом стыковалась казенная субординация с обсуждениями и спорами, то и дело будоражившими импровизированный николаенковский пресс-клуб, зато он в такой стихии чувствовал себя превосходно. Не восседал торжественно и снисходительно за редакторским столом, а вполоборота к собеседнику, словно стараясь отыскать и обозначить для себя точное место в разговоре и пространстве, неторопливо передвигался по кабинету. Добрая улыбка при этом часто сопровождала его слова. Сказывалось, что, прежде чем стать редактором, заведовал отделом в той же «молодежке» и просто не мог, не желал вести себя как-то иначе с теми, с кем еще вчера был на равных. По сходным причинам с легкой душой отдавал просторный свой кабинет под посторонние нужды, будь то набег юмористов или собрание театральных критиков.

Да что кабинет... Его «персональная» «Волга», в отличие от аналогичного транспорта в других газетах, являлась не столько редакторской, сколько редакционной машиной. Сам Николаенко, похоже, меньше всего нуждался в ней. Жил рядом с Домом печати, просиживать штаны в обкомах, подобно иным «волгоначальникам», старался как можно реже. Потому, подозреваю, одной машины без особых треволнений хватало на всех и на всё. Тех, кто активно сотрудничал с газетой, она, случалось, тоже выручала. Меня в том числе. Школа, где я учительствовал, находилась на приличном расстоянии от редакции, и успеть туда, а потом за сынишкой в садик иногда оказывалось проблематичным. …Если б не появлялся в нужную минуту у дверей неизменный «сибиряковский» шофер Толя Аксенов. Когда приехал Роберт Рождественский, Николаенко вообще распорядился, чтобы машина в первую очередь обслуживала его.

«Так то ж Рождественский…» – возразите вы. Кто бы спорил… Но к шестидесятникам относились и относятся по-разному. Омские руководители, скажем, напрочь проигнорировали приезд и выступления знаменитого земляка. Всё к лучшему: их безразличие, вероятно, уберегло Николаенко от «оргвыводов» после появления «Поэмы о разных точках зрения».

Московские журналы долгое время вынуждены были отказываться от нее. В декабре шестьдесят седьмого Борис Полевой исхлопотал, наконец, разрешение для «Юности», но буквально в те же дни поэме дал «зеленый свет» Владимир Николаенко – притом в куда лучшем виде. Местные цензоры под впечатлением от фамилии автора, сдается, утратили на минутку профессиональную бдительность, и «Молодому сибиряку» счастливо удалось избежать минимум трех десятков поправок, которые Рождественскому (по политическим, разумеется, а отнюдь не поэтическим мотивам) пришлось сделать в «Юности». Он, думаю, передал поэму мне в надежде, что до Сибири столичным надсмотрщикам дотянуться будет сложнее. И поныне текст ее в неизменном виде можно прочесть только в омской газете.

Потом много раз задавал себе вопрос, что подвигло Николаенко на публикацию сатирической поэмы. Или на него тоже магически подействовало имя Роберта Рождественского?.. Или, проникнувшись «разными точками зрения», махнул рукой на возможные последствия?.. Стоило мне прочесть заключительные строки: «…И боятся сказочников / только неудачники», – как тут же пригласил ответственного секретаря Нину Бражникову и со словами: «В следующий номер», – вручил ей текст поэмы. Сориентировался безошибочно: спрашивать разрешение – лишь дразнить гусей. Из элементарного чувства самосохранения тем либо иным образом откажут.

Что я меньше всего сгущаю краски, убедился, узнав подробности разноречивого переполоха, сопровождавшего в начале шестидесятых публикацию «Бабьего Яра». Редактор «Литературной газеты» Валерий Косолапов, прежде чем дать ответ Евтушенко, долго советовался с женой. Уходя, как пишет поэт, она подошла к нему, уже не первый час томившемуся в ожидании в редакционном коридорчике, и обняла за плечи: «Не волнуйтесь, Женя, мы решили быть уволенными». Косолапова действительно уволили, но «Бабий Яр» прозвучал на весь мир. Его перевели на семьдесят два языка.

Конечно, резонанс от «Поэмы о разных точках зрения» сложно сравнивать с громоподобной реакцией на стихотворение Евгения Евтушенко. Масштаб другой, а суть та же: они пришли к читателю не благодаря, а вопреки. Вопреки идеологическому диктату. Вопреки запретам. Поэты должным образом оценили происшедшее. Евтушенко посвятил редакторскому подвигу Валерия Косолапова стихотворение «Красивые глаза». Рождественский через пару недель отдал омской «мододежке» для первой печати новую поэму.

Любопытная подробность: изначальное название ее – «Лестница» – сохранит (опять же!) лишь наша газета. Чуть позже появится другой заголовок – «До твоего прихода». Спустя месяц, в феврале шестьдесят восьмого, у трапа приземлившегося в Омске самолета Николаенко прежде всего развернет перед Рождественским свежий номер «Молодого сибиряка» с бесподобной «Лестницей».

Белая ворона, приблудившаяся к пугливой стае. Наверно, поэтому, когда он через полгода, вопреки моему, мягко говоря, некомсомольскому возрасту, беспартийности и прочим нехорошим пунктам, предложит сменить школу на редакцию, я, посомневавшись, соглашусь. Это в тридцать семь-то лет… Да еще отец ворчит: «Газета – та же партия. От нее лучше держаться подальше». С высоты сорокалетнего партийного стажа ему, что и говорить, виднее. Все равно через месяц-другой в Омске стало меньше на одного учителя, зато объявился еще один профессиональный журналист.

В общем, правильно сделал – вскочил, без преувеличения, на подножку последнего вагона уходящего на скорости поезда. Не мог же я предположить, что работать с Николаенко придется всего год. Хороший год, замечательный год, на исходе которого, однако, с удивлением обнаружил, что мое восхищение редактором разделяют не все. В конце концов не мытьем, так катаньем его «ушли» из «Молодого сибиряка». Направили в партийную школу, окончив которую он превратится во «Владимира Антоновича из обкома». Диалектика, однако…

После внезапной кончины первого редактора «Вечернего Омска» Михаила Вастьянова возглавил газету. Сделал немало для ее становления, но себе, своей натуре не изменил. Имел возможность убедиться в этом сам – когда он начал, как в «молодежке», проявлять повышенное внимание к публикациям о литературе и театре. Но никакого панибратства. Всем – товарищ. Обязательно поддержит в трудную минуту. Рассмеется вместе с тобою – в счастливую.

 Так продолжалось несколько лет. Дальше – хуже. Золотое сердце, умница, Владимир Николаенко неуютно чувствовал себя в «номенклатурном раю». Там, судя по всему, восторгов от его присутствия тоже не испытывали. Перебрасывали из кабинета в кабинет. Держали если не в черном теле, то… в заместителях.

Погиб Николаенко нелепо и жутко. В ванной, переделанной в сауну, где он, к несчастью, оказался, начался пожар. Володю нашли у входной двери. Открыть ее не сумел…

 
Автор: Марк МУДРИК
14:40, 13 ноября 2013Просмотров: 2186
Поделиться:
Читайте также

Сергей Мальцев

Сергей Козубович

Вячеслав Васильев

Валерий Степанов