Что под камнем?

Что под камнем?

К 35-летию «Вечернего Омска»

Все его звали Славой – и в двадцать лет, и в тридцать, и в пятьдесят, хотя столь легковесное обращение не слишком подходило в данном случае. Высокий, широкоплечий, он представлял явно иную весовую категорию. Плотноват даже, однако не более того. Конституция такая. Добавьте к сказанному неброскую, но стойкую тёмно-русую шевелюру, чтобы портрет вчерне был готов. В строку придутся заодно тяжеловатая фамилия – Карнаухов – и приятный голос.

То есть Слава, в самом деле, вполне профессионально пел. И в компании, где его сольный номер (часто – романс «Гори, гори, моя звезда…») являлся обязательным пунктом программы. И в Пермской опере. Да-да, в опере. Не солист, только без соответствующих данных попасть в ее тщательно отобранный хор абсолютно невозможно. К тому же молод, ослепительно молод. Всё впереди!

…Не случилось. Либо восторги приятелей для оперной сцены аргумент слабоватый… Либо споткнулся мимоходом… При каких обстоятельствах, оставалось догадываться, а расспрашивать тогда старались пореже. Расспрашивали в других местах. Знаю лишь, по пути из большого искусства в омскую газету поступил на заочную журналистику в Свердловске.

Когда я во второй половине шестидесятых подружился с «Молодым сибиряком», Слава уже перекочевал туда. Вскоре окажемся в одном кабинете. Оглядываясь на то время, сознаю, что мое вхождение в редакцию после двенадцати лет работы в школе прошло безболезненно в известной степени благодаря ему. Уступчивый, незлобивый, он на многое смотрел сквозь пальцы. Претензии к себе тоже отвергал с порога. Стоило каким-либо образом высказать их, поднимет брови и удивленно протянет: «Ну чего ты, старик?..» Вслед за чем я же чувствовал себя виноватым. Сердиться на него было сложно, если вообще возможно. Большой ребенок, но… «Дети тоже бывают взрослыми…» – предвосхищая подобный вывод, озаглавит очерк о Гердте. Признаюсь, подчас завидовал его раскрепощенности, внутренней свободе, способности всегда быть самим собою.

Такова присказка. Сказка впереди.

Став журналистом, естественно, потянулся к рецензиям. Редакцию это устраивало. С уходом Валерия Шорохова и Виктора Калиша спектакли остались без присмотра, а тут подоспел Слава. Одновременно сменил университет на заочное отделение ВГИКа. Выпускников его киноведческого факультета больше в Омске не встречал. Говорил, после окончания предложили аспирантуру. Почему отказался – ума не приложу. Что делать киноведу в городе, где о студии художественных фильмов остается лишь мечтать? Разве что разбираться в газете с их достоинствами и огрехами… Но это и без красного диплома института кинематографии дозволено. А больше перспектив никаких.

О перспективах обмолвился вовремя. Кажется, всё при нем, и в партию вступил вовремя, а выше должности ответственного секретаря (сначала – «Молодого сибиряка», потом – «Вечёрки») дорога вроде заказана, и попытка объяснить тупиковую ситуацию злоупотреблением спиртным выглядит сомнительной. За сорок лет ни разу не видел его утратившим ориентацию во времени и пространстве. Люди, хорошо знавшие Славу, утверждают то же самое. Чтобы куролесил или сквернословил – да вы что! Ненормативная лексика, как ее почтительно именуют иной раз, в речи грубоватого на вид, а в действительности деликатного и предупредительного моего соседа по кабинету отсутствовала напрочь.

В чем же причина, спрашивал сам себя, и сам себе ничего толком не мог объяснить. Неужели людей, от которых что-то зависело, отталкивали, пугали знания, эрудиция, талант, наконец? Качества в те времена не самые распространенные и уважаемые в коридорах власти. Отсюда шаг до неприязни, подозрительности, склонности доверять слухам, при том что он сам меньше всего провоцировал их. В определенном смысле вариант горя от ума. Очерк о Ролане Быкове начнет со слов: «Его тихо ненавидели чиновники»…

Или многое упиралось в беспечность, неорганизованность, стремление перенести то либо иное дело на завтра, на потом, а там, глядишь, рассосется?.. Упрек не надуманный, но объяснимый. То, что приходилось делать «по долгу службы», способности, возможности Славы использовало в малой мере, а какой тогда, скажите, смысл упираться руками и ногами ради такой малости?..

По всему выходило, лучше в охотку писать рецензии. Их стихия позволяла чувствовать себя раскованней, свободней, многое решать самому. Не секрет, к примеру, что журналист, общаясь с людьми театра, постепенно обрастает знакомствами, приятельскими, а то и дружескими связями, на которые, чего греха таить, как на запретную для критики зону, постоянно натыкается в своей работе. Отсюда шаг-другой до восторгов по поводу долгожданной встречи хорошего с самым лучшим. Он старался не опускаться до такого уровня. Искренне любя сцену, просто не мог, не в состоянии был писать о ней приятную во всех отношениях чушь. Потому, думаю, сближения с артистами и режиссерами избегал. Это компанейский-то Слава!.. Сохранял дистанцию. Из уважения к их и своей профессии.

Одна из серьезных причин, почему его анализу доверяешь. Славу всегда интересовало, «что лежит под камнем». Если удавалось приподнять камень, следовали «семь открытий зрительного зала». Так озаглавил как-то свой материал.

Здесь добавлю: отменный стилист. Писал умно, красиво, убедительно. Слова цеплялись друг за друга, образуя органичное единство – и без особых, похоже, на то усилий. Смысловые оттенки чувствовал кожей. Сколько раз наблюдал, как, бросив последний раз взгляд на рукопись и что-то «под занавес» с удовольствием поправив в ней, уверенно нес ее на машинку. Да-да, тогда мы оперировали такой техникой и такими понятиями.

Обязательно умножьте сказанное по крайней мере вдвое, знакомясь с его материалами о кино. Безошибочно находил в фильме точку опоры, чтобы затем со всеми удобствами разместить вокруг нее любопытные подробности. Пытался было составить список – куда там! На каком-то далеком десятке «рука бойцов колоть устала». Чего только в том перечне не обнаружил… От картин Сергея Герасимова и Сергея Бондарчука до снятой Владимиром Меньшовым пьесы омича Владимира Гуркина «Любовь и голуби». Плюс портретные зарисовки. Плюс интервью. Плюс репортажи с фестивалей.

Когда газеты, десятилетиями тянувшиеся к рецензиям, ударились в противоположную крайность – почти совсем отказались от них, также нашел свою нишу: завел в «Четверге» рубрику о соотечественниках, перед именами которых бессильно время. Увидев впервые такой очерк, скептически подумал: «Ну что нового можно написать в небольшом материале об Окуджаве...» И зачитался…

«У всех или почти у всех поющих голос – это голос для слушателей, это голос для других. Этот же голос был как бы голос для себя. Как будто ему всего важнее было рассказать прежде всего самому себе про синий троллейбус, про «часовых любви», как он их называл, про солдат погибших и оставшихся в живых, про старого шарманщика. Он всё это рассказывал самому себе, а мы как бы подслушивали».

Попробуйте после такого вступления не дочитать очерк до конца…

С тех пор, увидев его публикацию, заранее предвкушал встречу со знакомым незнакомцем. Михаилом Жаровым либо Фаиной Раневской, Аркадием Райкиным либо Валентиной Серовой, Олегом Ефремовым либо Евгением Евстигнеевым, Леонидом Гайдаем либо Евгением Леоновым, Олегом Далем либо Владимиром Басовым… Что ни имя – легенда, достойная рубрики «Смотрите, кто ушел…».

Стоп! Снова остановка – чтобы обратить внимание на заголовки. Они – первый, а иногда – самый важный аккорд его материала. «В поисках Райкина…» – сообщает один. «Гайдай – пароль смеха или игры в прятки…» – вводит в проблематику материала другой. «Миллион мелкими купюрами» объявляет третий – о Владимире Басове и о себе тоже. Действительно, любой очерк был еще откровением, исповедью. Особенно – о Валерии Ободзинском. Читая его, то и дело терял представление, где кончается Ободзинский и начинается Карнаухов. Впрочем, судите сами…

«Когда я слушаю Валерия Ободзинского, мне порою кажется, что это пение из какой-то другой жизни, где всё – любовь, где чувства открыты и искренни, где женщины все до единой прекрасны, а мужчины все без исключения благородны. Это как сон, и так не хочется просыпаться».

«У многих певцов звук, что называется, не летит; он падает к ногам певца, едва сорвавшись с его голосовых связок, и никакие усилия не могут добавить ему летучести. Голос Ободзинского как будто рвался на свободу, он заполнял залы с любой акустикой, этот летящий, ликующий звук давал жизнь многим песням…»

 «…Тот, кто будет исследовать нравственное состояние того поколения, ничего не поймет, если не услышит песен Ободзинского. В них – наши надежды, предощущения счастья, в них – простор неба и простор моря, в них – запах цветов магнолии, в них – три месяца лета, три месяца осени, три месяца зимы и вечная весна».

…В двухтысячные виделись редко, но случайная встреча на улице расстроила. Куда делся всегда аккуратный, подтянутый Слава? Укатали сивку крутые горки…

Сгорел он быстро. В огромном автобусе, который вез на кладбище пришедших проститься, оказалось три человека. Еще кто-то разместился в легковушках. Из театров – никого…

С тех пор миновал не один год, но я по-прежнему надеюсь, что местные отделения Союза журналистов и Союза театральных деятелей соберут в книгу написанное им. Эти рецензии и очерки расскажут столько интересного… О кино. О театре. О Вячеславе Яковлевиче Карнаухове, которого так по-доброму все звали Славой…

 Искренне благодарю сотрудницу Пушкинской библиотеки Людмилу Юрьевну Зозулю за помощь в работе над материалом.

Автор: Марк МУДРИК
14:14, 28 ноября 2013Просмотров: 2391
Поделиться:
Читайте также

Василий Мамонтов

Александр Мураховский

Игорь Погребняк

Борис Сеньков